Но вотъ выбѣжалъ изъ комнаты, куда удалился судъ, молодой дежурный офицеръ и крикнулъ:
-- Судъ идетъ!
Все смолкло въ залѣ, и черезъ минуту засѣданіе суда возобновилось. Начался допросъ по-очереди всѣхъ солдатъ изъ конвоя Лобанова. Они входили одинъ за другимъ съ укупоренными на-глухо душами и отвѣчали передъ судомъ наизусть, какъ плохіе робкіе ученики на экзаменѣ, о той фантастической геройской схваткѣ съ арестантами, длившейся около двухъ часовъ, разсказъ о которой былъ записанъ въ ихъ показаніяхъ у ротмистра и у судебнаго слѣдователя.
Въ глубокихъ тайникахъ души они не считали себя повинными въ крови арестантовъ, ибо тамъ ими командовала и управляла чужая воля -- воля старшого Лобанова, а убитые были людьми, которыхъ по солдатской наукѣ можно было убивать, какъ враговъ на войнѣ. Выходя къ судейскому столу, вытягивались во фронтъ, блѣднѣя и трепеща только за себя, за возможность суда надъ собой, они безсвязно давали затверженныя показанія о движеніи этапа, о томъ, что до ночи въ этапѣ все было благополучно, что арестанты сначала переговаривались, вѣроятно, по-еврейски, а потомъ напали на конвой, и т. п. Разсказывая о самомъ боѣ съ арестантами, каждый изъ нихъ вновь разсказывалъ о томъ, какъ онъ, дѣйствуя полѣномъ, кочергой, штыкомъ или прикладомъ, убилъ одного, двухъ или троихъ арестантовъ. Но, разсказывая теперь о своемъ вымышленномъ звѣрствѣ, они уже не рисовались имъ и не наслаждались местью, какъ было въ домѣ у старосты въ ночь катастрофы на этапѣ, когда они стадно увлеклись массовой похвальбой кровью предъ сочувственной имъ толпой крестьянскихъ женщинъ, а только страшились суда и наказанія, и, стоя покорно и робко предъ генераломъ, ждали только возможности поскорѣе уйти.
Брагинъ и прокуроръ каждому изъ солдатъ предлагали вопросы. Брагинъ въ упрямой надеждѣ, что кто-нибудь изъ нихъ проговорится, или сознается въ томъ, что было дѣйствительно на этапѣ, прокуроръ же не менѣе упрямо добивался, что кто-нибудь изъ нихъ укажетъ на кого-либо изъ подсудимыхъ, какъ на убійцу Тараненко, или какъ на руководителя боя, или какъ на человѣка, который билъ или стрѣлялъ въ конвойныхъ. Но на всѣ ихъ вопросы свидѣтелисолдаты отрывисто отвѣчали только казенными словами:
-- Не могу знать,-- и -- никакъ нѣтъ.
Пока такъ допрашивали, приводили и уводили одного за другимъ шестнадцать свидѣтелей-солдать, прошло часа полтора. Всѣ въ залѣ быстро привыкли къ этому однообразному процессу и начали томиться и скучать. И въ этомъ томленіи и скукѣ совершенно утонуло наполнявшее раньше залъ жуткое, таинственное ощущеніе возможности смертныхъ приговоровъ. Случилось это тѣмъ проще и легче, что внѣшняя сторона процесса текла такъ хорошо, прилично, формально, вѣжливо и даже по-военному элегантно, что за нею совсѣмъ скрывалась и исчезала самая мысль о томъ, что вся задача суда сводилась только къ тому, чтобы опредѣлить, слѣдуетъ или не слѣдуетъ казнить черезъ повѣшеніе и удушеніе сразу девять человѣкъ, сидящихъ здѣсь на скамьѣ подсудимыхъ съ блѣдными лицами и страшными глазами, въ сѣрыхъ халатахъ, въ цѣпяхъ, среди полукруга солдатъ съ ружьями.
Среди этой скуки, приличія и быстро пріобрѣтенной привычки за судейскимъ столомъ и въ публикѣ, заполнявшей ряды стульевъ, и у конвойныхъ солдатъ, и у свидѣтелей, и на хорахъ, и даже у подсудимыхъ совсѣмъ стерлись и обезцвѣтились всѣ душевныя движенія.
И между людьми, наполнявшими судъ, вдругъ остались только внѣшнія бездушныя отношенія, похожія на порядокъ среди вещей и мебели въ хорошо убранной комнатѣ. Погрузившись вмѣстѣ со всѣми въ общую атмосферу скуки и моральной тупости, сознаніе подсудимыхъ тоже стало терять яркіе тоны загорѣвшейся въ немъ надежды, и они тупо и сѣро заныли и затосковали на своей страшной скамьѣ съ опущенными внизъ головами.
Наконецъ, слѣдствіе кончилось. Всѣ оживились и насторожились, когда всталъ прокуроръ, чтобы произнести свою рѣчь.