Послѣ перерыва говорилъ Брагинъ:

-- Съ мыслью о казни,-- началъ онъ, едва владѣя собой,-- не мирится живое чувство человѣка.-- Воооразите себѣ, господа военные судьи, что по вашему слову, по вашему приговору всѣхъ этихъ девять живыхъ, здоровыхъ людей по-очереди будутъ душить накинутой на шею веревкой, подтягивая ихъ на висѣлицу... Вообразите себѣ лица повѣшенныхъ и ихъ конвульсивно вздрагивающія тѣла. Вообразите, что палачи выдерживаютъ ихъ на висѣлицѣ по четверть часа. Представьте себѣ, какъ ихъ, смотрящихъ сейчасъ на васъ горящими глазами, зарываютъ въ ямы. Напрягите свое воображеніе, чтобы спасти свою совѣсть, и вы почувствуете брезгливое отвращеніе къ дѣлу, на которое васъ здѣсь призываютъ. Чтобы вполнѣ понять, чего отъ васъ требуютъ во имя правосудія, вообразите еще себѣ душевныя муки приговоренныхъ къ казни. Вообразите, какъ днемъ на-яву они силятся угадать то, что будетъ по ту сторону жизни, и, конечно, не могутъ этого ни понять, ни осмыслить, и отъ страха и холода могилы ляскаютъ зубами, и отъ мысли о своемъ собственномъ гніеніи теряютъ свою личность, воютъ, превращаются въ живыя олицетворенія ужаса. Ночью же, каждый разъ, какъ удается заснуть, имъ снится ощущеніе веревочной петли на шеѣ... приговоренные пробуждаются въ холодномъ поту и вновь терзаются мыслью и чувствомъ передъ ужасомъ подступившей смерти, противъ которой съ отчаяніемъ борятся ихъ молодыя, здоровыя тѣла. И въ этой мукѣ проходятъ для нихъ дни, недѣли, иногда мѣсяцы, пока свершается самая казнь. Представьте себѣ все это живо и отчетливо, какъ бы случившееся съ вами самими, вамъ станетъ тошно, и вы ужаснетесь, что вашими руками хотятъ лишить жизни сразу девять вотъ этихъ сидящихъ здѣсь людей.

Брагинъ говорилъ дальше о томъ, что здѣсь судятся люди только за то, что они убѣжали съ этапа изъ опасенія быть убитыми, изъ страха принять на мѣстѣ безъ суда и слѣдствія смертную казнь отъ разсвирѣпѣвшаго Лобанова. Затѣмъ Брагинъ изобразилъ всю драму на этапѣ, какъ роковую случайность, описалъ Лобанова, какъ человѣка, временно потерявшаго тамъ разсудокъ, для котораго моральное спасеніе теперь только въ раскаяніи и только при условіи оправданія всѣхъ девяти подсудимыхъ. Черницкаго онъ изобразилъ не какъ обманщика и друга черныхъ преступниковъ, а какъ истиннаго христіанина, ищущаго спасенія одинаково для всѣхъ -- и для друзей, и для враговъ, и для подсудимыхъ и для Лобанова, и для конвойныхъ, и для своей совѣсти и для совѣсти судей, защитника и прокурора. Брагинъ говорилъ страстно и убѣжденно съ вѣрой въ невинность подсудимыхъ и въ ихъ спасеніе.

И рѣчь его тоже увлекла вниманіе всѣхъ судей, не исключая двухъ казачьихъ полковниковъ, а на подсудимыхъ она такъ повліяла, что, когда судьи ушли совѣщаться, подсудимые воскресли, ничуть не сомнѣваясь въ своемъ оправданіи. Съ радостными, ясными лицами, улыбаясь со слезами и сладостными и горькими, они жали руки Брагину.

Изъ полкового буфета съ помощью служившаго при немъ наивнаго, веселаго татарина-солдата, Брагинъ принесъ имъ на большомъ подносѣ дымящійся горячій чай въ стаканахъ и бутербродовъ. И они съ аппетитомъ ѣли ихъ, жадно смотря чрезъ окна зала на красивый, яркій кончающійся зимній день. За окнами же собранія по легкому склону были разбросаны группами вѣковыя ели и пихты. Дѣвственно чистый, мощный, снѣжный покровъ лежалъ на землѣ между ихъ крѣпкими стволами, а громадныя темнозеленыя вѣтви густо покрывали хлопья снѣга. И вся эта природа съ великой спокойной красотой могучей сѣверной зимы была такъ противоположна всему тому мелкому и жестокому человѣчеству, что было въ залѣ, что Брагину опять стало жутко смертной казни, которая, какъ показалось ему, ушла лишь на время съ судьями въ совѣщательную комнату, чтобы, выйдя оттуда, неумолимо поглотить подсудимыхъ. У него навернулись слезы. Чтобы скрытъ ихъ, Браігинъ отошелъ вплотную къ окнамъ. Взглянувъ оттуда украдкой на подсудимыхъ, онъ снова увидѣлъ, какъ они, забывъ все, пили чай и любовались черезъ окна красивымъ зимнимъ днемъ съ такимъ упоеніемъ, точно все это досталось имъ въ первый разъ въ жизни.

Чтобы не смутить ихъ своимъ видомъ, онъ незамѣтно отодвинулся въ уголъ зала и оттуда прошелъ за занавѣсъ, отдѣлявшій сцену въ помѣщеніе, гдѣ стояли кровати полковниковъ, гдѣ они играли обычно въ карты съ прокуроромъ, и гдѣ теперь никого не было.

Когда подсудимые, спокойные за свою участь, пили чай и закусывали, любуясь чрезъ окно красотой зимы въ первый разъ послѣ двухмѣсячнаго пребыванія въ смертно и камерѣ и непрерывнаго ожиданія смерти, въ это самое время въ совѣщательной комнатѣ, куда ушелъ судъ для постановки приговора, генералъ-предсѣдатель суда жестоко волновался за ихъ судьбу. Страшась судей и не рѣшаясь отбирать ихъ мнѣнія, онъ бѣгалъ изъ угла въ уголъ по комнатѣ, изобрѣтая способъ спасенія подсудимыхъ. Генералъ былъ полонъ того самаго отвращенія къ смертной казни, о которомъ говорилъ Брагинъ. Еще когда онъ ѣхалъ въ командировку по этому дѣлу, оно угнетало его душу своими двадцатью четырьмя смертями и тяжестью положенія подсудимыхъ. Еще тогда, какъ онъ говорилъ себѣ, онъ мечталъ, что для суда откроется возможность перехода въ приговорѣ по этому дѣлу отъ казни къ продленію сроковъ каторги, но онъ зналъ, по особенностямъ дѣла, что осуществленіе этой мечты было почти невозможно, ибо могли не рѣшиться на это полковникисудьи. Теперь же неожиданно раскрывшаяся картина дѣла создала въ немъ убѣжденіе въ невинности подсудимыхъ и давала прямой выходъ изъ положенія въ оправдательномъ приговорѣ. Но необходимо было согласіе полковниковъ. По грустному открытому лицу пѣхотнаго полковника съ близорукими глазами, по его отзыву о показаніяхъ Черницкаго въ перерывѣ засѣданія, генералъ навѣрное зналъ, что тотъ стоитъ за оправданіе. Но два здоровыхъ казачьихъ полковника заставляли его прямо трепетать за исходъ дѣла. Хотя они молчали при немъ, но отъ пытливаго вниманія генерала не укрылось ихъ отношеніе къ подсудимымъ. И онъ понималъ, что они съ упорствомъ будутъ требовать для всѣхъ девятерыхъ смертной казни, что казачьи полковники относятся къ нимъ, какъ къ коварнымъ и жестокимъ врагамъ, повиннымъ въ тяжелой смерти солдата Тараненко, къ врагамъ, готовымъ всегда мстить за свою неволю, по отношенію къ которымъ недопустимо никакое милосердіе, что всякое проявленіе гуманности здѣсь со стороны военныхъ судей они оцѣнятъ какъ малодушіе, какъ отступленіе отъ суроваго воинскаго долга.

Такимъ образомъ, оставался еще одинъ пятый судья -- желчный и всегда недовольный, озлобленный и раздраженный полковникъ, отъ мнѣнія котораго цѣликомъ зависѣла жизнь и смерть подсудимыхъ. Взглядывая въ его возбужденные глаза, генералъ никакъ не рѣшался отбирать голоса. Чтобы выиграть время и углубить работу и своей и ихъ совѣсти, онъ предложилъ всѣмъ молча еще разъ въ одиночку перебрать и оцѣнить всѣ данныя дѣла, а самъ снова зашагалъ по комнатѣ изъ угла въ уголъ. Подавленный яснымъ и жестокимъ хладнокровіемъ казаковъ онъ, наконецъ, рѣшилъ выторговать у нихъ жизнь подсудимымъ за продленіе имъ сроковъ каторги. Это ему казалось единственнымъ способомъ спасенія ихъ отъ казни. Онъ собралъ судей вокругъ стола и прямо заявилъ имъ, что, какъ военный и вѣрноподданный, въ виду того, что подсудимые убѣжали съ этапа изъ страха передъ конвоемъ, онъ считаетъ необходимымъ всѣхъ оправдать по 279 статьѣ, и въ то же время считаетъ нужнымъ всѣмъ, безъ исключенія, продлить сроки каторги, какъ за простой побѣгъ, ибо они не явились затѣмъ къ властямъ.

-- Да что вы, генералъ,-- заговорилъ первымъ желчный полковникъ.-- Хорошо! ихъ на каторгу, а тѣхъ куда?-- Тутъ въ первую голову, надо судить солдатъ за нарушеніе службы.

Генералъ мягко замѣтилъ, что судъ не можетъ этого обсуждать, но въ то же время понялъ, что онъ жестоко ошибся въ этомъ судьѣ, что будетъ полное оправданіе.