-- О, нѣтъ, возразилъ Карпій: -- гдѣ ужь мнѣ разсказывать объ артистахъ. Про нимъ цѣлыя книги написаны, да и какими людьми! и все еще не высказано и сотой доли всего, что надобно: это ужь извѣстно. Вѣдь артистъ не то, что ты, я или другой человѣкъ. Это человѣкъ особенный, братецъ! Да, оно и понятно. Знаешь, кто разъ предался искусству, тому, все земное должно казаться прахомъ....
Карпій, видимо, начиналъ горячиться, но я остановилъ его восклицаніемъ:
-- Да ты съ ума сошелъ, Лёванька! съ какой стати ударился ты въ похвальное слово артистамъ: предоставь это имъ самимъ и вернись къ разсказу, мой другъ.
-- И въ-самомъ-дѣлѣ, отвѣчалъ Лёванька, какъ-будто внезапно озаренный новой мыслію: -- ты правъ. Не стоитъ долго останавливаться на этомъ предметѣ. Итакъ, Богъ съ ними, съ художниками, и перейдемъ къ Зинаидѣ Лущевской, которую ты знаешь....
-- Нѣтъ, не знаю.
-- Какъ не знаешь? Такъ-таки совсѣмъ не знаешь?
-- Такъ-таки не знаю.
-- А впрочемъ какже и знать тебѣ: вѣдь ты у насъ никогда не бывалъ.
Постѣ этого глубокомысленнаго замѣчанія, Карпій откашлялся и принялся за исторію.
-- Зинаида Лущевская была, братецъ, дѣвушка, какъ дѣвушка.