Сусанна вынула платокъ и приложила его въ сухимъ глазамъ.
-- Ну, говори скорѣй, не мучь!-- отрывисто произнесла Марья Львовна, чувствуя, какъ кровь отлила у нея отъ сердца.
-- Вотъ видите, maman... Я увлеклась и... вы сами знаете, какъ это заманчиво... я думала выиграть и... и... вы знаете -- въ Монако... и вмѣсто того...
-- Ты проиграла. Ну?
-- Ахъ, да, maman, все... всѣ шесть тысячъ, что вы мнѣ даете... Теперь, теперь, вы сами знаете, мнѣ ничего не остается, какъ ѣхать къ мужу, къ этому извергу, и я должна, должна, maman, и.. и Ненси...
-- Можешь писать своему болвану, что ты не пріѣдешь... Ненси онъ не увидитъ, какъ ушей своихъ. Шесть тысячъ я тебѣ дамъ,-- презрительно проговорила Марья Львовна и направилась къ Ненси.
"Ну, слава Богу!.." -- и Сусанна вздохнула свободно.
Ненси лежала и думала. О чемъ думала -- сама хорошенько не знала, но она не могла, не въ силахъ была оторваться отъ этихъ безсвязныхъ, крылатыхъ думъ, между тѣмъ какъ сердце ея билось и замирало такъ сладко, такъ мучительно-сладко... Она обводила глазами раскинувшуюся глубоко внизу широкую долину, всю усѣянную маленькими бѣлыми домиками, словно точками... Какъ хорошо!.. А вонъ тамъ дальше, въ котловинѣ, высится граціозная зеленая Môle; рѣчка вьется у ея подножья... а сзади и съ боковъ полукругомъ оцѣпили ее сѣрыя мглистыя скалы. Еще дальше на синевѣ неба,-- вонъ, вонъ, на самомъ краю горизонта -- рѣзво обозначилась линія спѣговыхъ горъ. Остроконечной пикой встала Aiguille verte... Вправо отъ нея потянулся длинный хребетъ самыхъ причудливыхъ формъ и очертаній... А вотъ, наконецъ, и онъ, своими четырьмя изгибами какъ бы подпирающій небо, царственный бѣлоснѣжный Монбланъ!
Ненси все смотрѣла, смотрѣла и смотрѣла. Наступалъ вечеръ. Подъ лучами заходящаго солнца снѣговыя вершины приняли ярко-рововый оттѣнокъ. Монбланъ сталъ походить на фантастическое огненное облако, упавшее на совершенно теперь темныя скалы; сѣро-лиловое небо еще ярче выдѣляло абрисъ огненныхъ вершивъ... Прошло двѣ-три минуты; откуда-то вабѣжали легкія, прозрачныя тѣни и... все измѣнилось: краски мгновенно поблѣднѣли, ихъ блескъ исчезъ, и только одинъ верхній край исполинскаго конуса Монблана оставался еще нѣкоторое время окрашеннымъ въ ярко-розовый цвѣтъ. Но вотъ потухъ и онъ. Зато на небѣ теперь цѣлая радуга самыхъ разнообразныхъ цвѣтовъ. Полосы всякихъ оттѣнковъ -- и голубая, и блѣднорозовая, и лиловатая, и свѣтло-желтая -- необъятнымъ, колоссальнымъ ковромъ раскинулись по синей безоблачной лазури. Солнце ушло за Юру. Небо, по прежнему, стало все синимъ и изъ-за потемнѣвшихъ горъ медленно, словно крадучись, выплывалъ блѣдный, меланхолическій дискъ луны. Въ воздухѣ начало замѣтно свѣжѣть. Въ ущельяхъ закурились туманы и поползли вверхъ по утесамъ скалъ...
Ненси вскочила. Она и не замѣтила, что возлѣ нея давно уже стоитъ Марья Львовна.