Ее вызывали, ей хлопали, кричали... Самыя разнообразныя чувства волновали ей сердце, успѣхъ пьянилъ, исключительность переживаемыхъ минутъ какъ бы радовала...
Такое горячечное, полусознательное состояніе не покидало ее весь вечеръ: и тогда, когда выходила она на вызовы публики, и когда подали ей изъ оркестра -- а Эсперъ Михайловичъ передалъ -- огромную корзину розъ и бѣлыхъ гіацинтовъ, и когда прикладывались въ ея ручкамъ восторженные поклонники, и когда гордая ея успѣхомъ бабушка, цѣлуя ее, шептала ей на ухо:
-- Charmeuse et grand talent!
Все это пронеслось для Ненси въ какомъ-то смутномъ снѣ.
Послѣ спектакля рѣшено было ѣхать ужинать въ Кружокъ. Ужинъ затѣяла Ласточкина, или, вѣрнѣе, ея мужъ.
Марья Львовна отказалась сопровождать Ненси. Она чувствовала себя очень уставшею. Ненси поѣхала въ обществѣ Пигмаліонова. За время репетицій и спектакля, она привыкла къ нему, и ее даже стало забавлять его молчаливое, мрачное ухаживаніе.
Когда они пріѣхали въ "Кружокъ" -- всѣ были уже въ сборѣ, и Ласточкинъ изнывалъ, ожидая замѣшкавшуюся Ненси, изъ-за которой не садились за столъ.
Первое, что бросилось въ глаза Ненси, было лицо Сусанны, забравшейся тоже на ужинъ; а когда, послѣ закуски, обносили борщокъ, въ дверяхъ показался Войновскій.
Ненси едва не вскрикнула.
-- Не пускайте... ко мнѣ никого не пускайте!-- прошептала она скороговоркой Пигмаліонову.