Изъ открытаго окна, на середину комнаты, задѣвая столъ, искрясь въ бронзѣ массивныхъ подсвѣчниковъ, падалъ широкой косой солнечный столбъ, а въ немъ, точно въ плавномъ ритмическомъ танцѣ, кружились миріады пыльныхъ точекъ. Онѣ играли, перегоняли другъ друга, волнообразно качались...
Глаза Юрія смотрѣли строго. Взглядъ Войновскаго выражалъ ненависть и нескрываемое презрѣніе.
-- Такъ вотъ я вамъ объявляю мое рѣшеніе!..-- сказалъ Юрій, и голосъ его, какъ металлъ, зловѣще гулко прозвучалъ въ стѣнахъ высокой комнаты.
-- Позвольте!..-- Войновскій постарался насколько возможно овладѣть собою.-- Я вамъ, кажется, не далъ ни повода, ни права говорить со мною такимъ образомъ.
-- Повода? Нѣтъ... А право?.. Вы понимаете сами мое право... Вѣдь вы же сдѣлали ее несчастной, сбили съ пути, лишили покоя, семьи!.. Отдайте же ей свою жизнь!.. Или жизнь эта дороже совѣсти и чести?..
-- Вы, молодой человѣкъ, слишкомъ злоупотребляете этимъ словомъ,-- произнесъ, съ натянутой улыбкой, блѣдный какъ полотно Войновскій.-- Но вы слишкомъ взволнованы, и я не принимаю вашихъ словъ серьезно.
-- Напрасно не принимаете!-- вспылилъ Юрій.
-- Позвольте, дайте мнѣ докончить. Во-первыхъ, я ничего не отнималъ у особы, о которой вы говорите... лучшимъ доказательствомъ чему служитъ эта сцена: вы объясняетесь со мною какъ оскорбленный мужъ...
-- Не мужъ, а человѣкъ, защищающій другого.
-- Ну человѣкъ!.. во всякомъ случаѣ -- близкій... А вы говорите, что я что-то отнимаю, разрушаю...