Не подозрѣвая всей истины, Наталья Ѳедоровна искала причину этого печальнаго явленія только во внѣшней грустной обстановкѣ и мирилась съ этимъ какъ съ неизбѣжнымъ.
Временами Юрію такъ хотѣлось уйти -- не отъ четырехъ желтыхъ стѣнъ его камеры,-- какъ ни странно, но онѣ ему даже нравились,-- а отъ своего прошлаго, отъ своихъ воспоминаній, отъ всего, что было связано съ его внутреннимъ "я". Желаніе это бывало до того острымъ, что хотѣлось удариться головой объ одну изъ этихъ четырехъ стѣнъ, чтобы уничтожить все старое и найти другое, можетъ быть еще худшее, но другое.
Тогда особенно благотворны были посѣщенія косого фельдшера.
Смущенный и встревоженный стоялъ иногда Юрій, по уходѣ фельдшера, посреди камеры. Всколыхнулись какія-то, точно заснувшія мысли, и жгучее желаніе пойти искать -- но не потерявшейся правды, а чего-то новаго, чему нѣтъ еще имени на человѣческомъ языкѣ -- охватило сердце Юрія. Ему стало вдругъ какъ-то ясно, что правды искать нечего, что правда и безъ того живетъ во всемъ живомъ, но что другое должно явиться людямъ -- и это не правда и не любовь,-- а что-то огромное, вмѣщающее въ себѣ и любовь, и правду. Онъ подыскивалъ слово, чтобы опредѣлить, но не могъ. Какая-то жалость, мучительная и необъяснимая въ своей причинѣ, шевелилась въ груди и рвалась оттуда на волю. И захотѣлось ему идти изъ края въ край, идти долго и кликнуть кличъ, чтобы всѣ пришли и объяснили ему или сами прониклись этой жалостью.
Всегда и раньше еще ему часто казалось, что оболочка, внѣшнее, слова, а иногда и поступки совсѣмъ идутъ врознь съ внутренней жизнью души... Бывало такъ, что онъ глядѣлъ и не видѣлъ этого внѣшняго, точно слетала оболочка -- кожа и мускулы,-- оставалось передъ нимъ одно только чужое сердце, прозрачное какъ стекло; онъ слышалъ тогда одни слова, а за ними явственно, изъ глубины чужого прозрачнаго сердца доносились до его слуха совсѣмъ, совсѣмъ другія. Онъ страдалъ, мучился этимъ разногласіемъ; онъ не зналъ, какъ разбить, какъ уничтожить ненужную, возмутительную фальшь. И теперь, въ настоящую минуту, здѣсь, среди стѣнъ, гдѣ томились длинные, скучные дни жертвы этой роковой фальши, онъ чувствовалъ ее еще больше, каждымъ своимъ первомъ.
-- Душа ребенка...-- произнесъ онъ громко, движимый охватившимъ его желаніемъ говорить,-- душа ребенка... всегда одна... и у всѣхъ... Пусть это вотъ... обидчикъ... ненавистникъ... убійца!..
Онъ вдругъ остановился. Лицо его исказилось испугомъ, и онъ зарыдалъ судорожнымъ, сдавленнымъ рыданіемъ -- одними звуками, безъ слезъ. Да! Онъ -- убійца, онъ -- артистъ, съ тонкой организаціей души, онъ -- способный къ проникновенію, онъ -- умѣющій видѣть невидимое, онъ -- простой, обыденный убійца!..
-- Убійца!.. убійца!..-- повторялъ онъ, злобно стиснувъ зубы.
Съ этого дня онъ особенно жадно сталъ ожидать суда.
Со страхомъ и тайной надеждой ждала этого дня и Ненси.