Однако разговоръ пришлось превратить -- началось чтеніе обвинительнаго акта.
Пріѣзжая знаменитость -- столичный адвокатъ, нѣсколько рисуясь, съ равнодушнымъ видомъ оглядывалъ залъ.
Наталья Ѳедоровна сидѣла въ самомъ послѣднемъ ряду. На Юрія смотрѣть она не смѣла, боясь за свои нервы.
Ненси и Марья Львовна отсутствовали.
Пигмаліоновъ произнесъ громовую рѣчь, желчно доказывая испорченность подсудимаго, причемъ не безъ яда задѣлъ и Ненси. Тутъ было все: и боязнь за колебаніе основъ христіанскаго ученія, и страхъ за нравственный упадокъ въ обществѣ, и просьба охранять свято законъ, и воззваніе къ совѣсти присяжныхъ, и строгое имъ предписаніе не расплываться въ слащавой чувствительности...
-- Вы пришли судить,-- вы помните: судить,-- торжественно заключилъ онъ обвиненіе,-- судить, а не благотворить.
Всталъ столичный левъ. Онъ началъ говорить тихо, отрывисто, будто взволнованно, поминутно отирая лобъ платкомъ и отпивая маленькими глотками воду изъ стоящаго возлѣ стакана. По мѣрѣ наростанія рѣчи повышался тонъ и голосъ; ораторъ видимо себя взвинчивалъ, и послѣднія фразы почти прокричалъ повелительно и властно. Онъ дышалъ тяжело, лобъ его дѣйствительно покрылся потомъ.
Когда предсѣдатель обратился къ Юрію, глаза публики впились въ красивое, измученное лицо подсудимаго.
Судъ утомилъ его; лицо осунулось и пожелтѣло, а по угламъ губъ пробѣгали нервныя судороги, но онъ отвѣтилъ ровнымъ, спокойнымъ голосомъ:
-- Я виновенъ. Прошу законной кары.