Онъ остановился, не зная, что говорить дальше. Она его не прерывала, продолжая сидѣть съ опущенными глазами. Стало тихо. Среди упорной жуткой тишины громко бился маятникъ о стѣнки металлическаго будильника. Они прислушивались къ этому назойливому, трепетному звуку, и имъ казалось, что это ихъ собственныя сердца такъ безнадежно, такъ тревожно бьются о крѣпкій металлъ.
-- Такъ вотъ,-- началъ онъ снова,-- у насъ есть дочь... такъ вотъ я... я предлагаю... если конечно... поселиться въ деревнѣ... такъ можно хорошо... и если... я готовъ всю жизнь... т.-е. если вы можете простить... забыть...
Это "вы," сказанное имъ, вызвало краску на его лицѣ, и онъ добавилъ уже почти шопотомъ:
-- Конечно, все зависитъ отъ васъ.
Но онъ тутъ же, сейчасъ же понялъ, что самъ ни забыть, ни простить -- не можетъ. Непріязненное чувство противъ нея и отчасти противъ себя заставило его злобно сдвинуть густыя брови.
Она рѣшилась поднять глаза. Испуганная его недружелюбнымъ взглядомъ, она тоже вспыхнула. Она почувствовала, что иначе смотрѣть онъ не можетъ; ей стало больно невыносимо, почти физически. Не зная, какъ и почему -- точно это были не ея, а чужія слова,-- вся внутренно дрожа отъ волненія, она произнесла тихо и печально:
-- Нѣтъ. Я очень благодарна... но нельзя...
Онъ вздрогнулъ отъ звука ея голоса, прозвенѣвшаго погребальнымъ звономъ среди тяжелой тишины; хотѣлъ возразить, убѣдить, просить -- и не могъ.
Все, о чемъ думалось ему въ длинные одинокіе дни, въ темныя, тоскливыя ночи заключенія,-- все, что онъ собирался сказать ей при свиданіи, мечты о будущей совмѣстной жизни и мягкое любовное, всепрощающее отношеніе, и надежды вернуть прежнее счастье -- все это куда-то исчезло, потонуло въ душевной боли, въ корнѣ которой лежало злое, мстительное чувство, и онъ не могъ его ни уничтожить, ни побѣдить. Еслибы онъ въ силахъ былъ разобраться въ себѣ въ эту минуту, онъ понялъ бы, что въ немъ говорятъ: ревность оскорбленнаго мужчины къ прошлому,-- и потеря вѣры въ будущемъ, и страшное, безотчетное сознаніе своей неправоты. Ему тяжело было присутствіе Ненси, тяжело и непріятно. Онъ зналъ, что ей тоже больно невыносимо, онъ зналъ, что боль эта въ немъ и въ -- ней неизсякаемая, неивлечимая, вѣчная.
"Да что же это? Довольно!" -- хотѣлъ онъ крикнуть; а ей хотѣлось плакать громко, громко, такъ, чтобы не слышать ничего, кромѣ собственнаго плача.