-- Но сейчасъ, сейчасъ, maman!-- спохватилась она, замѣтивъ скучающее выраженіе на лицѣ старухи:-- то, что я хочу вамъ разсказать теперь, это -- совсѣмъ другое. Вы понимаете, maman: когда возлѣ глазъ собираются лапки и на головѣ нѣтъ-нѣтъ да промелькнетъ сѣдой волосъ... О, maman!..-- она вздохнула -- наступаетъ для женщины тяжелая, переходная пора. Что дѣлать, надо ее пережить. Но если здраво, безъ предразсудковъ смотрѣть на вещи,-- можно и эту пору прожить превесело!..-- Сусанна подмигнула какъ-то лукаво глазомъ и продолжала тѣмъ же цинично-откровеннымъ тономъ:-- Искали насъ, и мы должны искать; платили намъ -- и мы должны платить! И это даже справедливо: перемѣна декораціи, а сущность та же. Не правда ли?
На лицѣ Марьи Львовны выразилось глубокое презрѣніе. Это подзадорило еще больше Сусанну въ ея изліяніяхъ.
Она бросилась на мягкое кресло, откинувъ назадъ голову:
-- И вотъ, maman, теперь j'aime какъ никогда! Онъ юнъ,-- ему всего двадцать лѣтъ -- mais il comprend l'amour, какъ самый опытный старикъ... Онъ строенъ, гибокъ -- это Аполлонъ, и онъ... il m'aime!.. О, maman,-- потянулась она съ нескрываемымъ сладострастіемъ: à certain âge, c'est si agréable!
-- Развратница!..-- съ зловѣщимъ шипѣніемъ вырвалось изъ устъ Марьи Львовны.
Сусанна не смутилась. Она повернула въ матери насмѣшливое лицо и, усмѣхаясь, спросила:
-- А вы, maman?
Марья Львовна встала негодующая и злобная.
-- Ты... ты не смѣешь такъ говорить со мной!.. Развратница! Развратница!.. Ты была тамъ служанкой, гдѣ я царила!.. Ты въ сорокъ лѣтъ дошла до униженія платить ея ласки какому-то проходимцу,-- моихъ же добивались, а я въ сорокъ лѣтъ, какъ въ двадцать, была богиней!.. Меня искали, я снисходила, давая счастіе; а когда пришла пора -- ушла сама съ арены, гдѣ царила полновластно; а ты...
Марья Львовна махнула презрительно рукой и, не договоривъ фразы, вышла изъ комнаты. Проходя мимо Ненси, она остановилась въ раздумьѣ надъ разнѣжившейся въ постели дѣвочкой... А Ненси мнились рыцари, трубадуры, дамы въ пышныхъ нарядахъ, Марія-Антуанетта, какою она изображена на портретѣ въ Версалѣ, и, зачѣмъ-то, тутъ же затесался художникъ-французъ, дававшій Ненси уроки въ Парижѣ. Ненси, помня наставленія бабушки о преимуществѣ положенія женщины, что-то приказывала французу, а онъ не слушался; это огорчало Ненси, и сонъ ея былъ тревоженъ. Она сбросила одѣяло, разметавшись на постели. Бабушка, прежде чѣмъ прикрыть ее, остановилась въ раздумьѣ надъ изящной, тонкой фигуркой съ точно изваянными ножками.