Ненси не нашлась, что сказать -- до того удивилъ ее этотъ отвѣтъ.
Гремячій улыбнулся. Когда онъ улыбался, сосредоточенность его худощаваго лица пропадала -- оно дѣлалось круглымъ и принимало почти дѣтское выраженіе.
-- Я вамъ кажусь чудакомъ, не правда ли? Но если вы захотите понять... т.-е., нѣтъ... не понять, а почувствовать правду въ моихъ словахъ -- вамъ не покажутся ни они, ни мои поступки странными... Хотите?
-- Да,-- отвѣтила Ненси тихо, вся проникнутая любопытствомъ и необъяснимой робостью.
-- Но вы не сочтете меня за нахала? Вы не обидитесь -- вѣдь нѣтъ?.. Послушайте... На меня нельзя вамъ обижаться... Я такъ счастливъ, такъ счастливъ!.. Я васъ нашелъ... не васъ именно, а ваши глаза... мою идею... образъ!
Любопытство Ненси возростало.
-- Вы мнѣ позволите писать съ себя?.. Послушайте: вѣдь вамъ нельзя мнѣ отказать -- это будетъ ужасно!.. И этого не можетъ быть... Вѣдь вы позволите... сегодня же?!
-- Право, я не знаю,-- сконфуженно проговорила Ненси, растерявшаяся отъ неожиданной и слишкомъ смѣлой просьбы со стороны новаго знакомца.
Лицо Антонина Павловича затуманилось.
-- Вотъ видите... я вамъ кажусь смѣшнымъ или чудакомъ. Но слушайте: пять уже лѣтъ какъ меня охватила одна мысль. Меня преслѣдуетъ сюжетъ... Послушайте... Большое полотно..; масса воздуха... въ немъ двѣ женскія фигуры: Жизнь и Смерть... Жизнь написать далось легко... Потомъ сталъ писать я Смерть... Бросалъ, опять принимался -- и совсѣмъ бросилъ... Въ душѣ моей возникъ какой-то образъ, но до того неясный, что выразить, облечь въ форму не было силъ. Я сталъ искать его вездѣ... Я ѣздилъ по Россіи, потомъ уѣхалъ за границу... Мнѣ нужно было найти нѣчто прозрачное... больное... а главное -- глаза... Я сталъ посѣщать курорты... Прошло два года безполезныхъ скитаній, я былъ близокъ къ отчаянію, хотя я гналъ, что я долженъ найти... И вотъ -- это ваши глаза.