Его тянуло къ роялю,-- ему хотѣлось въ звукахъ вѣчнаго "Warum" найти исходъ своимъ тяжелымъ мукамъ... Онъ вспомнилъ, что играть нельзя, онъ изнывалъ. Онъ чувствовалъ себя безпомощнымъ; ему хотѣлось убѣжать какъ можно дальше, дальше... Онъ бросился въ бабушкинъ кабинетъ, находившійся на другомъ концѣ дома, и тамъ въ изнеможеніи упалъ на широкій старинный диванъ.
Изъ спальни все чаще и чаще доносились то протяжные и жалобные, то рѣзкіе и отчаянные крики, а имъ въ отвѣтъ, какъ будто эхо, раздались другіе, не менѣе жалобные, не менѣе отчаянные: то кричалъ Юрій, извиваясь по дивану, рыдая, кусая подушки, проклиная свое безсиліе...
Когда Наталья Ѳедоровна отыскала его, чтобы сообщить о благополучномъ исходѣ, онъ былъ почти безъ памяти. Матери стояло большого труда его успокоить.
-- Я, мама,-- воскликнулъ онъ со слезами на глазахъ,-- я никогда больше!.. Еслибы я зналъ, еслибы я зналъ, какія это муки!.. Какъ это возмутительно и какъ несправедливо!..
Растроганная Наталья Ѳедоровна ласково погладила это по головѣ.
-- Мой милый мальчикъ, мой милый фантазёръ, все это просто и естественно. Не создавай ужасовъ; пойди, полюбуйся за свою дочь! Рости ее такою же честной, такою же благородной, какимъ выросъ ты самъ.
Когда Юрій вошелъ въ спальню, онъ не узналъ Ненси. Она сдѣлалась такою маленькою, худенькою, несчастненькою; ея блѣдное, безкровное личико почти не отличалось отъ бѣлизны подушекъ; ея губы улыбались хотя счастливой, но болѣзненной улыбкой; ввалившіеся, измученные глаза смотрѣли взглядомъ больного, почувствовавшаго облегченіе.
Важная акушерка поднесла ему, въ бѣлой простынькѣ, что-то маленькое, морщинистое, съ мутными глазами и пучкомъ волосъ на почти голомъ черепѣ.
Но онъ такъ былъ полонъ впечатлѣніями только-что перенесенныхъ мукъ, что ничего другого, кромѣ жгучаго сожалѣнія, не шевельнулось въ его груди, при видѣ этого маленькаго созданія.
-- Одной несчастной больше!