-- Оставь, баушка!... Оставь!...
И они боролись и кричали сиплыми, сдавленными голосами; старая, сѣдая испуганная женщина въ толстой холщовой рубахѣ и блѣдный оборванный мальчикъ, съ дикими, полными страха выпуклыми сѣрыми глазами... Ихъ руки съ такой жадностью, такъ азартно цѣплялись, скользили, обхватывали злополучную кружку, точно въ ней, въ этомъ мертвомъ предметѣ, хранился залогъ ихъ счастья, жизни, силъ.
-- Оставь, баушка!... Оставь!...
Придерживая крѣпко кружку одной рукой, другой -- свободной, онъ, отбиваясь, толкалъ старуху въ изсохшую смуглую грудь, а она съ каждымъ ударомъ накидывалась на него еще сильнѣе:
-- Грабитель!... Иродъ окаянный!...
Темный ситцевый платокъ сползъ съ головы, и пряди растрепанныхъ, сѣдыхъ, жидкихъ волосъ безпорядочно лохматились надъ ввалившимися старческими глазами.
-- Иродъ проклятый!-- прохрипѣла она, повиснувъ всею своею тяжестью на его тощихъ плечахъ.
Онъ рванулся и съ удвоенной силой отбросилъ ее полурастерзанную, освирѣпѣвшую, на нѣсколько шаговъ. Качнувшись раза два, какъ бы ища равновѣсія, она ударилась о каменный выступъ стѣны и, слабо вскрикнувъ, упала во весь ростъ. Кружка съ грохотомъ и звономъ покатилась по полу.
Онъ бросился ее поднимать. Онъ ползалъ въ разныя стороны, дыша съ трудомъ отъ только что выдержанной борьбы, отъ нетерпѣнія и страстнаго желанія скорѣе бѣжать. Шаря въ полутьмѣ руками по полу, онъ неовиданно задѣлъ кружку ногой... онъ схватилъ ее, задыхаясь отъ радости и страха... Онъ приготовился уже бѣвать, но... видъ все недвигающейся старухи смутилъ его и какъ-то странно, помимо его воля заставилъ вздрогнуть сердце.
-- Баушка... баушка...-- окликнулъ онъ ее чуть слышно.