-- А зато нонеча, милый, жизнь моя хорошая,-- продолжала она улыбаясь,-- денно и нощно благословляю благодѣтелей, славлю Матушку Царицу Небесную. Опосля воли служила я у дилехтора... Хорошій такой былъ господинъ, правильный и жена его тоже сурьезная такая дама... Не столь она была красива, сколь фасониста... Хорошіе были господа... Очень меня любили. Бывало придетъ сама на кухню: чижело тебѣ Вавиловна? Ничего, говорю, барюшка, бога не гнѣвлю, силы хватаетъ... Померъ дилехторъ, сама въ заграницу поѣхала,-- къ учителю я нанялась... Пьяница былъ учитель, а ничего, баринъ хорошій... Уроки всѣ свои бывало справятъ, а ужъ послѣ, значитъ, товарищи поманятъ, а онъ слабаго сердца былъ, поманятъ -- онъ и пойдетъ, а домой придетъ -- ни рукой, ни ногой не владаетъ; такъ его раздѣну, какъ дите малое, и спать положу... И онъ, бывало, тверезый, тоже спрашиваетъ: чижило тебѣ Вавиловна? Чижило, батюшка, чижило, скажу, неча грѣха тамть! И впрямь измаялъ онъ меня, а тутъ купчиха-мелочница, Спиридонова,-- и къ нимъ въ лавочку ходила,-- и говоритъ: чижило тебѣ, баушка, все въ людяхъ, да въ услуженіи, послужи лучше Матушкѣ Царицѣ Небесной... А самъ купецъ Спиридоновъ -- староста у Спаса Преподобнаго, и эта часовня къ Спасову приходу принадлежащая -- вотъ, значитъ, мнѣ тутъ помѣщеніе, а отъ прихода рупь на харчи полагается... Дай Богъ здоровья, благодѣтели не оставляютъ: то кофеишка, то чаишка пришлетъ купчиха, а старому человѣку много-ль надо, прости мя грѣшную, Господи Царица Небесная Maтушка!... Вотъ только съ ногой маюсь,-- лицо Вавиловны насупилось.-- Охъ, трудно!... И сырость, а зимой въ часовнѣ и валешки не помогаютъ... Такъ въ нихъ и сплю... Ну, что-жъ, милый, и на покой пора... Ступай, милый, своею дорогой... Изъ кельи у меня другая дверь есть, а тамъ калиточка, и прямо на улицу... а часовеньку-то я снутри засовомъ запираю,-- такъ живу старушка Божія, Господа славословлю... Ну, ступай, я тебя провожу!
Мальчикъ всталъ нехотя и съ трудомъ. При всякой перемѣнѣ положенія тѣла онъ ощущалъ боль. Въ стѣнахъ уютной кельи онъ чувствовалъ себя точно отдохнувшимъ отъ передряги своей недолгой, но безобразной жизни; горячій чай, а главное -- возможность высказаться, успокоили его... Темная улица и роковая неизвѣстность будущаго были для него теперь еще ужаснѣе. Онъ ничего не сказалъ, покоряясь неизбѣжности, но его выпуклые сѣрые глаза съ такою тоской и страхомъ посмотрѣли на Вавиловну, что у ней невольно сжалось сердце.
-- Ишь ты, болѣзный! Ишь ты, ледащій какой!...
Ей вспомнились синебагровые подтеки на худой груди мальчика.
-- Слушай ты... лодырь!...-- проговорила она сердито.-- Хоша и не порядокъ, а ложись тамъ въ часовенькѣ, переночуй... На полу холодно -- на вотъ цыновочку... а завтра чуть свѣтъ ужъ ступай съ Богомъ,-- изъ-за тебя тутъ какого неудовольствія отъ начальства ме вышло бы. Мы тоже люди подневольные, начальству покоряемся, изъ того и хлѣбъ ѣдимъ... Охъ, Господи, прости мя, грѣшную рабу твою недостойную, Матушка Царица Небесная!...
Мальчикъ расположился вдоль наружной стѣны между окномъ и каменнымъ выступомъ, на которомъ висѣла большая, совсѣмъ потемнѣвшая икона Николая Чудотворца.
Вавиловна передъ каждымъ образомъ отвѣсила нѣсколько земныхъ поклоновъ, всякій разъ громко вздыхая, когда распрямляла старую спину, передвинула зачѣмъ-то небольшой аналой, покрытый лиловымъ бархатомъ съ нашивными изъ позумента крестами, озабоченно потрогала розовый бантъ, украшающій низъ большой лампады, еще разъ окинула внимательнымъ взглядомъ часовню и отправилась на покой.
-- Ну, лодырь, спи, меньше грѣши,-- сказала она, усмѣхаясь, и притворила дверь своей кельи.
Мышь пригнулась къ землѣ и, молніей перерѣзавъ часовню, скрылась въ противоположномъ углу.
-- Эка дура!...-- выругалъ онъ самъ себя, нарочно въ женскомъ родѣ, чтобы выразить степень своего презрѣнія къ собственной трусости, и подползъ къ кружкѣ.