-- Ахъ, какъ хорошо, что вы пріѣхали!-- вдругъ воскликнула она,-- и мнѣ только жаль одного, что мнѣ уже не 16 лѣтъ, какъ было въ то счастливое время... Впрочемъ...-- недоговоривъ, она засмѣялась.-- А знаете, въ той нашей встрѣчѣ есть что-то необычайно милое, поэтическое и... знаменательное вмѣстѣ... Вамъ этого не кажется?... Скажите: вы очень любите жизнь?...
Я не нашелся отвѣтить на эти оба вопроса, такъ странно слѣдовавшіе одинъ за другимъ. И вдругъ я почувствовалъ, что между мною и этой едва мнѣ знакомой женщиной точно сразу установилась какая-то особая неуловимая близость. Воспоминаніе ли насъ сблизило о чемъ-то далекомъ и миломъ въ связи съ представленіемъ о юности, или просто такъ вліяла ресторанная атмосфера, въ которой человѣкъ чувствуетъ себя какъ бы нѣсколько распоясаннымъ -- не знаю. Но было что-то такое, что насъ невидимо связывало и обоюдно влекло другъ въ другу. Я это читалъ въ ея глазахъ, подолгу на мнѣ останавливающихся, я слышалъ это въ звукахъ ея мягкаго, ласкающаго голоса. Какъ будто насъ не раздѣляли ни годы, ни событія. Я былъ, казалось, все тотъ же 20-тилѣтній студентъ, якобы скептикъ, она -- полувзрослый ребенокъ, вызывающій жизнь на бой. Мы продолжали болтать непринужденно и весело, все ощущая эту пріятную, захватывающую насъ близость.
Ужинъ былъ поданъ. Она, окинувъ быстрымъ взглядомъ принесенное, отказалась и ѣсть и пить, къ великому огорченію Ивана Сергѣевича.
-- Но почему же? Вѣдь все самое любимое,-- жалобно упрашивалъ онъ.
Она пожала плечами.
-- Не хочу.
-- Ну, а вина?-- чуть не съ отчаніемъ приставалъ Иванъ Сергѣевичъ.
-- Не хочу.
-- Но вѣдь и мы тогда не будемъ.
Она засмѣялась.