-- Почему? Одинъ разъ только жить, а наркозъ -- наслажденіе жизни: сердце бьется такъ сильно и кажется, что разорветъ грудь. Я люблю это!... Дайте мнѣ вашу руку,-- она взяла мою руку и крѣпко пожала ее: вотъ, вѣдь, какъ странно все въ жизни: я васъ едва знаю, а эта встрѣча задѣваетъ во мнѣ такія струны, переноситъ такъ далеко, что вы являетесь для меня., ну, какъ бы роднымъ и... близкимъ. Мнѣ хочется говорить съ вами, обмѣниваться мыслями, пить вино...
-- Зачѣмъ же непремѣнно пить?
-- Наркозъ услаждаетъ сердце и окрыляетъ мозгъ... А вы можетъ быть не пьющій, членъ общества трезвости и моралистъ по прописямъ?
Меня задѣла ея насмѣшка.
-- Нѣтъ, я пью, но только просто, безъ театральной обстановки, и нахожу, что вино скорѣе притупляетъ, чѣмъ окрыляетъ мозгъ!-- отвѣтилъ я ей рѣзко.
-- Нѣтъ, нѣтъ, постойте! Не сердитесь...за что же сердиться?-- сказала она совсѣмъ по-дѣтски, кротко и безпомощно.
Сконфуженный за свою рѣзвость, я прошепталъ: "простите",
-- Ну, помиримтесь,-- протянула она мнѣ ласково руку,-- и вернемтесь къ старому разговору. Меня тревожитъ, что вы меня не такъ поняли. Но слушайте: развѣ вамъ не случалось наблюдать, вѣдь это такъ часто бываетъ -- никто не виноватъ, а вмѣстѣ жить нельзя. Такъ было и со мной. Сначала даже очень хорошо и что-то похожее на счастье, а потомъ день за днемъ одно и то же... надоѣло. Но я себя не оправдываю,-- у меня скверный характеръ: все хочется куда-то дальше... дальше... отсюда -- разладъ: ему обида, мнѣ -- скука и неудовлетвореніе... А вы думаете, я себя не упрекаю, не упрекаю?-- истерически воскликнула она.-- За дочь, напримѣръ?... Вотъ и теперь стоитъ точно живая и глядитъ на меня съ укоромъ -- вотъ посмотрите!-- кивнула она по направленію къ портрету масляными красками, изображающему дѣвочку-ребенка съ такими же рыжими кудрями, какъ у матери.-- Но что же мнѣ дѣлать, если мы идемъ разнымъ темпомъ въ жизни: я искала въ немъ генія, а онъ, онъ -- просто кабинетный ученый, у него на все норма, вездѣ логика, даже въ любви, а я не могу! Ну, поймите же вы меня!...-- голосъ ея оборвался, и она точно умоляя протянула руки впередъ.
Мнѣ стало опять ее невыразимо жаль, какъ вчера въ театрѣ. Но при этомъ еще другое, новое, точно злобное чувство примѣшивалось въ этой жалости. Приторный запахъ отъ курильницы дурманилъ мнѣ голову. Видъ этой женщины, внушающей мнѣ жалость, раздражалъ мои нервы. Я почувствовалъ головокруженіе, мнѣ захотѣлось бѣжать отъ этихъ бѣлыхъ протянутыхъ рукъ, отъ рыжихъ кудрей, отъ загадочныхъ, влекущихъ къ себѣ глазъ, Я всталъ съ мѣста и прошелся по комнатѣ. Она лежала на кушеткѣ, точно обезсилѣвъ, съ закрытыми глазами.
-- Портретъ вашей работы?-- спросилъ и только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.