-- Вы... вы на меня не сердитесь?-- спросила она тихо, тихо.
-- За что же?
-- За мою выходку тогда?-- Помните?
-- За что же сердиться? Хотя не скрою, въ ту минуту я разозлился изрядно, но это только тогда!
-- А теперь?
-- Теперь я нахожу поступокъ вашъ немного страннымъ, за то оригинальнымъ, даже, пожалуй, милымъ.
-- А мнѣ... мнѣ жаль. Мнѣ очень жаль,-- добавила она смущаясь,-- хотя въ недопѣтой нашей пѣснѣ есть своя прелесть. Вы знаете, во что я теперь только вѣрю? Гдѣ ищу счастья? Она подняла на меня свои большіе грустные глаза. Въ любовь. Я жаждала славы, огромной, какъ это море, но... слишкомъ хрупокъ сосудъ, вмѣщающій вино, которое во мнѣ бродило, и я побѣждена. Пускай это мое безсиліе, но я, какъ воздуха и свѣта, жажду любви, какъ возрожденія къ жизни. Скажите мнѣ, вѣдь я не ошиблась? Вѣдь существуетъ онъ, хотя бы призракъ настоящей любви?
Подавленный потокомъ нахлынувшихъ воспоминаній, охваченный жалостью къ этой блѣдной, страдающей женщинѣ, я былъ не въ силахъ говорить, а она, прищуривъ глаза, точно всматриваясь въ синюю даль, точно пытаясь вызвать передъ собою желанный призракъ, продолжала:
-- Да, да, да, любовь. Я горько заблуждалась,-- я въ сладострастьи топила жажду любви, а это не то... совсѣмъ не то. Нѣтъ, нѣтъ, любовь -- культъ, любовь -- воображеніе... и ласка безгрѣшная... ну, какъ ласкаютъ мать, сестру. Скажите, развѣ это невозможно? Зачѣмъ связывать тѣломъ полетъ духа! Ахъ, еслибъ знали вы, какъ жажду я подобной ласки!
Движимый чувствомъ состраданія, я прижалъ ея руку къ губамъ. И показалось мнѣ, что я прощаюсь съ чѣмъ-то мнѣ страшно дорогимъ. Какъ бы частица моего собственнаго "я" отрывалась отъ меня и улетала куда-то далеко вмѣстѣ съ легкимъ, словно прощальнымъ пожатіемъ руки этой женщины, отвѣтившей мнѣ на мою ласку.