-- Да, разбудили. Я была тамъ, въ мірѣ формъ и красоты, а вы безжалостно меня разбудили. Вы знаете -- прибавила она съ живостью -- я вѣрю въ трансмиграцію, я знаю, во мнѣ живетъ душа греческой женщины. Можетъ быть, знатной гражданки или гетеры, быть можетъ самой Аспазіи -- это все равно, но я чувствую себя на родинѣ. Я приносила жертвы въ этихъ храмахъ, я поклонялась этимъ богамъ!...
Когда мы пришли въ музей, въ какомъ-то, казалось, священномъ упоеніи, бродила она по его комнатамъ, среди обломковъ старины.
-- Ахъ, посмотрите, какія славныя лица!-- воскликнула она, указывая на сфинксовъ.-- Точно они все поняли и смѣются надъ бѣднымъ близорукимъ человѣкомъ. Видите: насмѣшка и увѣренность! И привлекаютъ къ себѣ!
-- А знаете, вы иногда кажетесь мнѣ вотъ именно такимъ же точно сфинксомъ.
Она самодовольно улыбнулась.
-- И вы правы. Но вотъ разница: они загадочны для посторонняго, не для себя. А я... я право же сама не знаю, кто я. Когда я была ребенкомъ, я помню, попалъ къ намъ въ домъ, какимъ-то образомъ, монахъ съ Аѳонскаго монастыря -- грекъ. Его спросили, какъ справляться съ собой въ борьбѣ противъ страсти и въ чемъ состоитъ совершенство? Онъ отвѣтилъ: могущій вмѣстить пусть вмѣститъ, а не могущій -- пусть покорится. Такъ вотъ, что я вмѣщаю въ себѣ и что могу вмѣстить, для меня самой до сихъ поръ загадка!
Какъ вкопанная остановилась она передъ мраморной головой Гермеса, глаза и губы которой еще хранили слабые остатки красокъ.
-- Красота!-- прошептала она благоговѣйно.-- Мнѣ хочется поцѣловать эти губы.
-- Мнѣ кажется, пора вернуться бы...-- робко заявила о своемъ присутствіи Катюша.
-- Ахъ, оставь меня въ покоѣ, не мѣшай жить,-- я умереть всегда успѣю. Нѣтъ, нѣтъ! Боговъ, еще боговъ,-- дѣтски-капризнымъ, болѣзненнымъ возгласомъ обратилась она ко мнѣ и велѣла везти себя въ главный городской музей, находящійся въ Новомъ городѣ.