Я отвѣчалъ:
-- Слишкомъ много экзальтаціи.
-- Потому что вы не артистъ, не художникъ! Вы не можете такъ чувствовать красоту. Вы неспособны отрываться отъ земли. Да и не только вы: вотъ, напримѣръ, Катюша, она живетъ мною, а и ей навѣрное показалось все это дикимъ.
-- Совсѣмъ нѣтъ,-- горячо откликнулась Катюша,-- я... я отлично понимаю, что особенный человѣкъ и чувствуетъ все особенно. Но мнѣ только страшно... я боюсь за здоровье!
Въ глазахъ бѣдной Катюши задрожали слезы. А она, взглянувъ на меня пытливымъ, безпокойнымъ взглядомъ, произнесла медленно, будто спрашивая и одновременно сама отвѣчая на тотъ же вопросъ:
-- Вѣдь, есть же во мнѣ хоть что-нибудь хорошее, если я могу внушать такую безграничную любовь!...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Прошелъ еще день, и красавецъ Босфоръ, играющій на солнцѣ всѣми цвѣтами радуги, принялъ насъ въ свои темно-синія воды.
Русскій пароходъ, на которомъ я долженъ былъ отплыть въ Севастополь, отходилъ на другой день только въ шесть вечера. Я могъ совершенно свободно сопровождать своихъ спутницъ до цѣли ихъ путешествія.
Прощаясь съ нею, пожилой итальянецъ окинулъ меня злобнымъ, пламеннымъ взоромъ.