Хася быстро обернулась. Хриплый и нервный голосъ мужа показался ей незнакомымъ. Но увидѣвъ Янкеля, она проговорила съ презрительной ироніей.
-- Что? ѣсть захотѣлось: да? Заработалъ сегодняшній ужинъ...
-- Нѣтъ, не ѣсть...-- прервалъ ее Янкель тихо, но дрожащимъ отъ волненья голосомъ.-- Хочу тебя спросить... не видала... не взяла ли ты бумагъ у меня... Онѣ лежали на столѣ. Теперь ихъ нѣтъ...
Въ его голосѣ было столько тревоги и мольбы, что Хася, забывъ свой гнѣвъ, отвѣтила довольно мягко:
-- Бумаги? Какія бумаги!.. Не знаю, не брала!.. Ахъ, да!-- вспомнила она.-- Днемъ я взяла тамъ у тебя какія-то бумажки: мнѣ надо было завернуть махорку и селедки...
Янкель поблѣднѣлъ, все лицо его перекосилось.
-- Ты... все употребила?..-- едва проговорилъ онъ.
-- Кажется все. Посмотри, впрочемъ, за прилавкомъ.
Янкель зашелъ за прилавокъ и принялся лихорадочно искать, но кромѣ одной четвертушки, порванной и облитой селедочнымъ разсоломъ, онъ не нашелъ. Онъ впился въ нее лихорадочнымъ взглядомъ, но ничего не могъ разобрать.
-- Хася!-- воскликнулъ онъ вдругъ съ страстной мольбой.-- Скажи, кому ты отдала бумаги?