Когда Мойша остался одинъ, онъ долго ходилъ взадъ и впередъ по своей крошечной каморкѣ; онъ размышлялъ. Онъ сознавалъ, какъ тяжело и горько отказаться отъ теперешней жизни, отъ синагоги, отъ священныхъ книгъ, отъ привычнаго общества талмудистовъ; какъ тяжело и горько будетъ проводить цѣлые дни среди рабочихъ, грубыхъ, невѣжественныхъ, вѣроятно, пьяницъ и развратниковъ. Но одновременно съ этимъ, онъ въ глубинѣ души сознавалъ, что иного исхода нѣтъ, что если онъ не станетъ рабочимъ, передъ нимъ и его семьей вѣчно будетъ стоять призракъ голодной смерти.
Мойша ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Онъ сознавалъ, что вопросъ не можетъ имѣть двухъ рѣшеній и -- не столько размышлялъ, сколько страдалъ, страдалъ терпѣливо, покорно, какъ человѣкъ, который стоитъ надъ могилой дорогого существа. Мойша чувствовалъ, что его прошлая жизнь умерла, похоронена... И за эти нѣсколько часовъ, что онъ оставался одинъ въ своей убогой комнаткѣ, Мойша какъ бы переболѣлъ, перестрадалъ неожиданный переломъ въ его жизни. И ему стало легче на душѣ. Онъ чувствовалъ, что самъ согласился начать новую жизнь.
Когда вернулась Сора, Мойша сказалъ ей спокойно и съ какой-то особенной самостоятельностью въ тонѣ:
-- Ну, Сора, рѣшено. Я становлюсь рабочимъ. Нечего толковать, нечего совѣтоваться. Видно, такова воля Господня. Онъ знаетъ, какъ лучше -- пусть Онъ ведетъ. Въ талмудѣ сказано: "Сдирай кожу съ падали на базарѣ и не нуждайся въ людской помощи".
Сора не поняла значенія талмудической сентенціи, но, почувствовавъ въ тонѣ Мойши что-то новое, чего она раньше не знала, нѣсколько смутилась и, не зная, что сказать, пробормотала, сложивъ руки:
-- Дай Богъ въ добрый, въ счастливый часъ!
Черезъ нѣсколько дней Мойша ушелъ съ Залманомъ на работу.
Для Мойши началась новая жизнь. Первое время работа казалась ему невыносимо тяжелой. Ныли всѣ члены, и руки, и ноги и спина. Минутами онъ чувствовалъ, что силы окончательно его покидаютъ. Онъ уставалъ до того, что лишился и сна и аппетита. На работѣ онъ чувствовалъ себя, какъ въ темницѣ, минуты казались часами, все кругомъ было чуждо, дико, противно. Мысль постоянно находилась далеко, тамъ, въ большой теплой синагогѣ, гдѣ Мойша проводилъ бывало цѣлые дни. Съ мучительной тоской вспоминалъ онъ теперь "золотое время", когда онъ занимался съ "товарищами". Тогда этотъ трудъ казался тяжелымъ и Мойша иногда повторялъ обычное выраженіе своего отца: "Лучше самая тяжелая физическая работа, лучше канавы копать, чѣмъ заниматься съ оболтусами талмудомъ!" Очевидно, что и отецъ и онъ самъ горько ошибались...
Однако, понемногу онъ началъ втягиваться въ работу, привыкать къ ней. Невыносимо тяжелой она казалась ему только въ продолженіе первыхъ недѣль. Затѣмъ съ каждымъ днемъ она становилась для него все легче, товарищи по работѣ ближе, обстановка привольнѣе, а черезъ 3--4 мѣсяца Мойша хотя еще и не сталъ заправскимъ рабочимъ, но вполнѣ вошелъ въ колею рабочей жизни.
Трепачи, съ которыми Мойша вмѣстѣ работалъ, сперва встрѣтили его не особенно дружелюбно. Они сразу узнали въ немъ человѣка иной среды, человѣка, къ тому же забитаго, робкаго, который не отвѣтитъ на оскорбленіе, даже на побои и надъ которымъ можно и надсмѣхаться безнаказанно, и выкинуть злую шутку.