Путилин, удивительно ловко подражая купеческому говору и даже упирая на "о", стал сыпать кудреватые фразы.
Я видел, что он не спускает пристального взора с лица красавицы, но главное -- с ее белого коленкорового платка на голове.
-- Эх-с, Аглая Тимофеевна, сейчас видно-с, что вы с Волги-матушки, с нашей великой поилицы-кормилицы!
-- Почему же это видно? -- усмехнулась молодая Обольянинова.
-- Да как же-с. Я сам на Волге живал. Где в ином месте можно сыскать такую расчудесную женскую красоту? Вы извините меня. Я человек уж немолодой, комплиментом обидеть не могу. А потом, и наряды-с: у нас теперь в Питере все норовят по-модному, а вы-с вот в боярском сарафане. Эх, да ежели бы к нему кокошничек вместо белого платочка...
Быстрым, как молния, движением девушка сорвала с головы коленкоровый платок.
Я заметил, как сильно дрожали ее руки.
-- Извините... я совсем забыла, что в утреннем наряде щеголяю.
Глаза ее сверкнули. Губы тронула тревожная усмешка.
Черная женщина, "Анфисушка", явилась и доложила, что "сама" извиняется, что за недомоганием не может их принять.