-- Что ему безъ сомнѣнія слѣдовало бы дѣлать, хотя бы изъ приличія...
-- Нѣтъ, вовсе не слѣдовало бы: это было бы крайне неприлично, и къ тому же онъ порядочный человѣкъ и мой большой пріятель.
-- Извѣстное дѣло, по этому одному я уже не могу выносить его.
-- Я въ этомъ нисколько не сомнѣваюсь.
-- Но все таки глупо съ нашей стороны постоянно разыгрывать передъ нимъ комедію двухъ нѣжно воркующихъ голубковъ.
-- Конечно, глупо. Но что же дѣлать? Онъ, чортъ знаетъ почему, твердо убѣжденъ въ нашемъ полномъ семейномъ счастьи. Зачѣмъ же намъ изъ каприза разочаровать его? Что же тутъ прикажешь дѣлать?
-- Намекнуть ему, что хотя мы и такъ счастливы, какъ только онъ можетъ того желать, но тѣмъ не менѣе такое необъятное счастье не терпитъ постороннихъ свидѣтелей, въ особенности на такой долгій срокъ.
-- Ага! какъ ты становишься остроумна!
-- Да, да, я дѣлаюсь остроумна, я всегда бываю остроумна, когда меня что нибудь сердитъ, а этотъ человѣкъ выводитъ меня изъ себя. Такой вдовецъ съ его незабвенной покойницей представляетъ до крайности непріятное явленіе! Если бы я умерла сегодня... О чемъ ты тамъ вздыхаешь, Керблеръ?
-- Я не вздыхалъ.