Съ трудомъ поднялъ Аксёна ведерный самоваръ и поставилъ на лавку. Глаша, умильно поглядывая на молоко и пирогъ, почтительно подала брату чайникъ съ отбитымъ носикомъ, вынула изъ поставца чашки и блюдца, разостлала на столѣ ручникъ и, бережно положивъ на него куски пирога, рядомъ поставила двѣ щербленныя чашки; за третьей Аксёна снова сбѣгалъ къ дядѣ Митяю. Кряхтя сползла бабушка съ полатей. Внучата усадили ее за столъ и ей первой налили чашку жиденькаго чаю съ молокомъ.
-- Вотъ и согрѣвается душа,-- сказала она послѣ первой чашки.-- Вотъ и согрѣлась уже!-- замѣтила старушка, опрокидывая на блюдце пятую чашку, но Аксёна налилъ ей шестую чашку, и бабушка съ удовольствіемъ принялась за нее; не отказалась и отъ седьмой. Щечки Глаши разгорѣлись; она сначала молча уписывала пирогъ, запивая его чаемъ, а въ ожиданіи новой чашки все подпрыгивала, приговаривая:
-- Вотъ хорошо!.. Господи Боже мой, какъ хорошо... Словно Свѣтлый праздникъ!..
-- Чего вертишься!-- серьезно замѣтилъ Аксёна, степенно наливая чашку за чашкой, сначала бабушкѣ, а затѣмъ Глашѣ, а потомъ себѣ.-- Вонъ, крошки пирога роняешь...
Глаша набожно собрала крошки, упавшія ей на колѣни, и запихала ихъ въ ротъ, но угомониться не могла, тѣмъ болѣе, что видѣла по улыбкѣ въ глазахъ Аксёны, что онъ не сердится, а только учитъ, какъ старшій младшаго.
Отогрѣвъ и напоивъ бабушку и сестру чаемъ, Аксёна всталъ, помолился и сталъ-было натягивать старенькій полушубокъ.
-- Ну, вы тутъ поуберитесь, а я пойду лучины наколю!-- дѣловито сказалъ онъ:-- снѣгъ посгребу... Кашица тѣмъ временемъ и упрѣетъ... Я и маслица принесъ...
Онъ вынулъ изъ кармана полушубка пузырекъ съ коноплянымъ масломъ.
-- Ахти, Господи!-- сказала вдругъ бабка.-- Запамятовала совсѣмъ... Вечоръ староста заходилъ... Коль Аксёна, говоритъ, въ праздникъ домой придетъ, пришли его бабка Арина ко мнѣ...
-- Почто?-- съ удивленіемъ спросилъ Аксёна.