-- Дѣло, говоритъ, есть.
-- Такъ я пойду,-- сказалъ мальчикъ.
Однако онъ сначала накололъ лучину, принесъ ее въ избу, затѣмъ, тщательно опоясавъ себя выцвѣтшимъ поясомъ и пригладивъ ладонями волосы, натянулъ шапку на голову и медленно, твердо шагая, какъ настоящій крестьянинъ-домохозяинъ, направился къ старостиной избѣ.
Короткій зимній день клонился къ вечеру, когда Аксёна возвращался той же дорогой домой. И въ походкѣ, и въ наружности степеннаго мужичка произошла перемѣна. Вышелъ онъ отъ старосты, низко въ поясъ поклонившись, положимъ, и степенно, такъ что староста даже крякнулъ отъ удовольствія, сказавъ:
-- Важный парнишка!.. Не то что мой шалыганъ Андрюшка.
И нѣсколько шаговъ Аксёна прошелъ медленно и съ подобающей солидностью, но вдругъ, невзначай, прыгнулъ, и лицо его, всегда блѣдное и озабоченное, зарумянилось и озарилось улыбкой.
Прыгнувъ, Аксёна торопливо оглянулся вокругъ. На улицѣ никого не было. Сѣрыя, холодныя сумерки загнали всѣхъ въ избы, гдѣ уже засвѣтились огни. Аксёна, однако, подобрался и зашагалъ медленно и твердо.
-- Ишь ты!-- вырвалось у него радостное восклицаніе.
Онъ снова невольно подпрыгнулъ, прищелкнувъ пальцами, запрятанными въ карманы полушубка и, ужъ не раздумывая, въ припрыжку пустился бѣжать къ своей избѣ.
Лучина, вставленная въ желѣзный свѣтецъ, весело потрескивала, когда Аксёна, съ силой дернувъ щелистую, заледенѣвшую снаружи дверь, вошелъ въ ярко освѣщенную закоптѣлую горенку. Глаша, стоя на лавкѣ, поправляла лучину.