-- Сидите смирно, Serge!-- замѣтила уже серьезно Любовь Гавриловна, отталкивая Ревкова и оправляя платье.-- Это, вѣрно, Николай Петровичъ. Вы знаете, онъ шалостей не любитъ.
Ревковъ поспѣшно пересѣлъ на стулъ.
Портьера раздвинулась, и на порогѣ появился хозяинъ дома.
Нельзя сказать, чтобы Николай Петровичъ былъ баловнемъ природы въ томъ, что касается внѣшнихъ прелестей. Невѣроятно длинное туловище оканчивалось черезъ-чуръ короткими и кривыми ногами; большая голова имѣла форму длинной дыни; надъ узкимъ покатымъ лбомъ торчали жесткіе, сѣдые волосы, и пушистыя съ просѣдью брови повисли надъ небольшими, косыми глазами; маленькіе, щетинистые усы, словно общипанныя зубныя щетки, торчали подъ крупнымъ носомъ, который представлялъ видъ переспѣлой груши.
Оттого ли, что въ молодости Николаю Петровичу немало пришлось испытать насмѣшекъ надъ его нескладной фигурой, или оттого, что ему, чуть-ли не солдатскому сыну, пришлось съ немалымъ трудомъ дослужиться до чина полковника, но самолюбіе развилось въ немъ до невѣроятныхъ размѣровъ. Въ каждомъ противорѣчіи онъ видѣлъ явную обиду себѣ, въ каждомъ сослуживцѣ тайнаго врага. При малѣйшемъ возраженіи подчиненныхъ онъ хорохорился, кричалъ, выходилъ изъ себя. На службѣ его или ненавидѣли, или же подсмѣивались надъ нимъ. Болѣе же ловкіе примѣнились къ нему и водили его за носъ.
Дома онъ держалъ себя такъ же, какъ въ канцеляріи: кричалъ на слугъ, на жену, на дочь. Сначала Любовь Гавриловна замирала отъ страха, когда супругъ кричалъ и топалъ ногами, но скоро раскусила его и спокойно выносила семейную бурю, во-время разглаживая грозныя морщины. Повидимому, уступая ему во всемъ, она всегда ставила на своемъ. Впрочемъ, самъ Николай Петровичъ, несмотря на ослѣпленіе относительно своего всемогущества, втайнѣ сознавалъ, что дома не онъ глава, и что хотя ему будто и уступаютъ, однако требованія его исполняютъ совсѣмъ не такъ, какъ онъ желаетъ. Это сознаніе было, разумѣется, нѣсколько оскорбительно для его самолюбія, и нерѣдко пытался онъ энергически возстать противъ неуваженія къ его требованіямъ, но -- увы!-- Николай Петровичъ былъ слабъ! Не могъ онъ горячиться и приказывать, когда нѣжная, мягкая ручка гладила его по жесткой, небритой щекѣ, а бархатный голосокъ шепталъ ему на ухо:
-- Дружинька все сердится на свою бѣдную, маленькую женку! Зачѣмъ онъ все сердится? Она такъ его любитъ!
Николай Петровичъ пытался-было фыркнуть и отвернуться, но головка еще крѣпче прижималась въ его плечу, и надо было имѣть каменное сердце, чтобы не взглянуть на хорошенькое личико! Николай же Петровичъ далеко не былъ камнемъ. Онъ поворачивался и -- побѣда оставалась не за нимъ.
Зная, что его всегда ожидаетъ пораженіе, Николай Петровичъ успокоивалъ себя мыслю, что никто не могъ бы устоять противъ Любови Гавриловны. Онъ гордился женой. Ему лестно было, что Любовь Гавриловна славилась, какъ любезная хозяйка, и что, такъ-сказать, цвѣтъ общества бывалъ у него въ домѣ. Правда, иногда посылалъ онъ этотъ цвѣтъ ко всѣмъ чертямъ. Двадцатью годами старше своей супруги, онъ ревновалъ ее во всѣмъ и въ продолженіи двадцати-трехлѣтней супружеской жизни, скрѣпя сердце, переносилъ, что вокругъ нея увивалось все блестящее мужское общество. Но Любови Гавриловнѣ удалось увѣрить его, что это необходимо для его службы. Николай Петровичъ волей-неволей долженъ былъ соглашаться съ ея доводами. Ему, дѣйствительно, везло по службѣ такъ, какъ никому, и онъ не могъ не сознавать, что везетъ ему, благодаря любезности Любови Гавриловны.
Николай Петровичъ былъ не въ духѣ. Громко скрипя сапогами, вошелъ онъ въ гостиную, подалъ два пальца Лысухину, небрежно кивнулъ головой Ревкову -- онъ не любилъ артистовъ -- и грузно опустился на кресло около голубой кушетки, исподобья поглядывая вокругъ.