Обѣ онѣ замолчали. Сѣрыя сумерки едва-едва освѣщали комнату; громкое шипѣніе самовара перешло въ слабое, заунывное жужжаніе; въ домѣ и на улицѣ было тихо, только издалека доносился веселый смѣхъ и крикъ уличныхъ ребятишекъ:
Надя положила темную головку на колѣни Ирины Петровны и задумчиво смотрѣла на потемнѣвшее небо.
-- Ты, тётя, такъ начиталась романовъ,-- начала она тихо, подымая головку и продолжая смотрѣть въ окно,-- что думаешь, въ жизни все должно происходить такъ, какъ въ книжкахъ. Я тоже ею думала... и долго думала... Я все думала, что однажды то же испытаю, что они называютъ любовью; но, видно, есть натуры, которыя неспособны на нее... Я сказала ему, что не люблю его еще такъ, какъ хотѣла бы, такъ, какъ онъ этого стоитъ... Я предлагала ждать, но онъ и слышать объ этомъ не хочетъ! Онъ говоритъ, что только тогда и будетъ покоенъ, когда мы уѣдемъ въ Петербургъ... Я его отчасти понимаю, тётя... Онъ такъ ужасно страдалъ всю жизнь, такъ постоянно боролся съ самимъ собой, что теперь онъ хватается за меня, какъ за якорь спасенья. "Никто", говоритъ онъ, "такъ не помогалъ ему, какъ я!.." И ею правда, тётя!.. Я сама вижу, какъ ужъ многое смягчилось въ немъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ сдѣлался моимъ женихомъ!.. Ты не можешь себѣ представить, какъ онъ честно относится къ себѣ! Какъ честно онъ разоблачаетъ передо мной всѣ сокровенные недостатки свои, всѣ дурные факты своей жизни... Вотъ, за ну честность я глубоко уважаю его! Я знаю, въ немъ много дурного, многое не нравится мнѣ, но я увѣрена въ моемъ вліяніи на него... Я буду его другомъ, товарищемъ... Я буду такъ счастлива, если мнѣ удастся возвратить ему вѣру въ себя, въ жизнь, если мнѣ удастся помочь ему въ трудѣ...
Надя встала и прошлась по комнатѣ.
-- Видишь ли, когда я объ этомъ думаю, тревога моя исчезаетъ, я дѣлаюсь спокойна... Онъ такъ радуется, что во мнѣ такая жажда учиться... Онъ поможетъ мнѣ въ занятіяхъ моихъ!.. Въ Петербургѣ я найду все, что необходимо мнѣ... И подумай, тётя, какая полная, дѣятельная жизнь можетъ быть для насъ обояхъ!..
Ирина Петровна, молча, подошла къ столу и зажгла свѣчи. Ярко освѣтилось ея осунувшееся, встревоженное лицо, сухіе, воспаленные глаза. Щеки Нади горѣли, глаза блестѣли. Она быстро подошла къ теткѣ и крѣпко обняла ее.
-- Ты все еще встревожена? Го ты неисправима! И явись какой-нибудь сказочный герой, ты и его найдешь недостойнымъ меня...
Ирина Петровна, молча, покачала сѣдой головой и судорожно сжала руки.
-- Видишь ли, Надюша,-- начала она съ усиліемъ,-- мнѣ все одно какъ-то непонятно въ твоихъ рѣчахъ... Ты все говорятъ объ Алексѣѣ Васильевичѣ, какъ будто онъ братъ твой или всегда останется женихомъ... Завтра вы будете мужемъ и женой... Мужъ иное, чѣмъ братъ или женихъ... Требованія его иныя, права другія... Подумала ли ты объ этомъ?
Надя съ удивленіемъ посмотрѣла на тётку. Лицо ея вдругъ все вспыхнуло.