-- Тётя,-- начала она тихо,-- ты судишь на основаніи собственнаго опыта... Тебя выдали за человѣка грубаго... Отношенія ваши были иныя... Мы обвѣнчаемся завтра, но... отношенія не измѣнятся пока...
-- Она совсѣмъ ребенокъ!-- прошептала Ирина Петровна, хватая Надю за руку.-- Откуда у тебя эти мысли?.. Онъ мужчина, Надюша, онъ думаетъ иначе!.. Развѣ ты не видишь, что онъ относится къ тебѣ не такъ, какъ ты къ нему?
Надя поблѣднѣла.
"Это правда!" подумала она, "и я многое бы дала, чтобы онъ только дружески относился ко мнѣ! Его глаза подчасъ мучительно преслѣдуютъ меня!.."
-- Все это пустяки!-- проговорила она громко.-- Оставимъ это, тётя!.. Мы не поймемъ другъ друга! Въ прежнія времена отношенія были другія... Теперь это невозможно... Онъ другой, чѣмъ иные... Я должна, я могу довѣриться ему... Успокойся и ты! не тревожься, ради-Христа! Какъ будто мнѣ ужъ недостаточно мучительно разставаться съ тобой...
Голосъ ея задрожалъ; крупныя слезы потекли по щекамъ. Она бистро подошла къ окну и оперлась головой о косякъ. Оплакивала ли она только разлуку съ теткой? или внезапный, непонятный страхъ, что она, какъ безумная, бросается на неизвѣстный ей путь, вызвалъ эти невольныя, горячія слезы?.. Ирина Петровна тихо всхлипывала.
На улицѣ раздались громкіе шаги. Надя быстро подняла голову и отерла слезы.
-- Алексѣй Васильевичъ идетъ,-- произнесла она, подходя къ Иринѣ Петровнѣ и отирая платкомъ заплаканное лицо старушки.
-- Не плачь, тетя; ему будетъ тяжело видѣть насъ грустными... Смотри, чайникъ совсѣмъ простылъ; завари ему новый чай, да?
Старушка, крѣпко закусивъ губы, чтобы удержать всхлипываніе, засуетилась у самовара.