-- Надежда Николаевна!-- раздался голосъ Вильда въ палисадникѣ.-- Можно войти?
-- Дверь не заперта, войдите!-- крикнула ему Надя.
Черезъ минуту онъ вошелъ въ комнату. Онъ, какалось, помолодѣлъ на десять дѣть. Глаза его блестѣли и довольная улыбка озаряла его лицо. Безукоризненный сюртукъ казался безукоризненнѣе обыкновеннаго, и все, начиная съ изящнаго галстука до лакированныхъ сапогъ, все носило на себѣ печать довольства. Входя въ комнату, онъ однимъ взглядомъ оглядѣлъ обѣихъ женщинъ; легкая складочка досады легла на узкомъ лбѣ при видѣ заплаканнаго лица Ирины Петровны, но она тотчасъ же исчезла.
-- Я явился слишкомъ рано?-- произнесъ онъ, почтительно цѣлуя руку Иркии Петровны,-- но я посланъ гонцомъ... Любовь Гавриловна находитъ непростительнымъ,-- обратился онъ съ дружеской улыбкой къ Надѣ,-- что вы проводите послѣдній вечеръ не дома... Она хотѣла-было сама идти за вами, но я вызвался привести васъ обратно... Надѣюсь, меня за это похвалятъ?-- прибавилъ онъ, нѣжно беря дѣвушку за руку.
Надя тихо освободила руку и снова подошла къ тёткѣ. Разговоръ не клеился, какъ это обыкновенно бываетъ передъ разлукой близкихъ людей. Ирина Петровна украдкой отирала слёзы, Надя молчала, и Вильдъ, несмотря на старанія свои, не могъ оживить бесѣду.
Черезъ часъ онъ и Надя вышли на улицу, сопровождаемые Ириной Петровной.
-- Смотри, тётя, завтра чуть свѣтъ будь у меня!-- крикнула Надя, оборачиваясь.
Ирина Петровна не отвѣчала. Долго смотрѣла она за удаляющейся стройной фигурой дѣвушки, а когда платье ея исчезло за угломъ, она медленно поплелась въ комнату.
Все стихло вокругъ. Во всѣхъ домахъ погасли свѣчи; только въ спальнѣ Ирины Петровны до утра горѣла лампада передъ образомъ, и далеко за полночь раздавались глухія, сдерживаемыя рыданія старушки.