-- Какъ не знать, знаю. Онъ на-дняхь вернулся изъ командировки.
-- Какого вы о немъ мнѣнія?
-- Я его недостаточно близко знаю, Николай Петровичъ. Ничего въ немъ, кажется, особеннаго нѣтъ... а впрочемъ, говорятъ, человѣкъ хорошій.
Николай Петровичъ фыркнулъ и зашагалъ по комнатѣ.
-- Хорошій!-- повторилъ онъ, останавливаясь снова передъ Лысухинымъ.-- А а вамъ скажу, сударь мой, что ничего въ немъ хорошаго нѣтъ! Знаемъ мы его! Однокашники были! Бездѣльничалъ только, все другіе за него дѣлали! Чужими руками жаръ загребалъ -- и хорошо дѣлалъ! Вотъ теперь въ генералы произвели, и въ Петербургъ перевели! Другіе изъ кожи лѣзутъ, работаютъ, трудятся, а ничего имъ, кромѣ непріятностей, нѣтъ! И по-дѣл о мъ! Дураки они, что думаютъ честной службой добиться награды!
Сапоги Николая Петровича все болѣе и болѣе сердито скрипѣли по ковру. Ему никто не возражалъ. Лысухинъ перелистывалъ альбомы. Ревковъ, съ добродушной улыбкой раскачиваясь на стулѣ, вертѣлъ въ рукахъ рѣзальный костяной ножикъ. По временамъ, забавно приподнявъ брови, онъ взглядывалъ на Любовь Гавриловну, Она съ печальнымъ выраженіемъ на лицѣ слѣдила за мужемъ, не упуская изъ вида Лысухина. Раза два она тихо кашлянула, какъ-бы желая обратить его вниманіе, но онъ углубился въ разсматриваніе альбомовъ и не оборачивался. Общее молчаніе раздражительно дѣйствовало на Николая Петровича. Онъ остановился и подозрительно взглянулъ на жену и Лысухина. Взглядъ его злобно устремился на улыбающагося Ревкова. Тотъ пересталъ раскачиваться и, полуоткрывъ ротъ, вопросительно смотрѣлъ на него.
-- Вы все поете?-- грозно спросилъ его Николай Петровичъ.
-- Пою-съ,-- отвѣчалъ смущенно Ревковъ.
-- Полезное занятіе!-- нечего сказать!-- А много-ли за него денегъ получаете?
-- Да я еще учусь,-- добродушно замѣтилъ Ревковъ.