И чтобы отогнать эти неотвязчивыя, гнетущія мысли, она взяла лежавшую въ столѣ толстую тетрадь и принялась машинально перелистывать ее. Это былъ ея дневникъ. Какъ давно она ничего туда не вписывала! Почти годъ, а чего-чего въ этотъ годъ не произошло! Отвлеченная на минуту видомъ этой тетради отъ упорной, гнетущей мысли, она вдругъ вспомнила весь предшествующій вечеръ. Климская, ея живое, горячее слово, ея нѣжные, въ душу проникающіе глаза... "Зачѣмъ вы себя губите?" слышится ей мягкій, ласкающій голосъ. Легкая, грустная усмѣшка промелькнула на озабоченномъ лицѣ Нади, но тонкія брови снова сдвинулись. Припомнилась ей вдругъ сцена, которая произошла между ею и мужемъ за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ. Страхъ за Васю вытѣснилъ на время все остальное изъ ея головы, но теперь снова зазвучали всѣ рѣзкія, враждебныя слова, и снова губы ея приняли горькое, жёсткое выраженіе. Съ досадой встряхнула она головой, какъ-бы желая стряхнуть съ себя всѣ эти непріятныя воспоминанія, и, поправивъ лампу, принялась перелистывать дневникъ въ первый разъ послѣ долгаго времени. Прошедшее широкимъ, мутнымъ потокомъ нахлынуло на нее и заставило на время забыть все окружающее. Съ глубокою скорбью пробѣгала она первыя страницы, окапанныя слезами, исписанныя лихорадочнымъ, едва разборчивымъ почеркомъ.
"... Сентябрь... Я едва держу перо; мнѣ не велѣли вставать съ постели, но я должна писать... Я должна хоть на бумагѣ излить все, что меня давитъ, душитъ... Недѣля прошла со дня моей свадьбы, недѣля! Мнѣ кажется, что годы и годы прошли съ тѣхъ поръ!... Его нѣтъ! Въ первый разъ послѣ отъѣзда изъ дома я одна... Онъ принужденъ былъ уйти, и я осталась одна, совершенно одна!... Какъ страстно ждала я этой минуты, и вотъ она настала... Отчего же какой-то страхъ нападаетъ на меня? Я жаждала одиночества, и мнѣ страшно быть одной... Мнѣ все кажется, что вокругъ меня кто-то ходитъ, что кто-то шепчетъ странныя, непонятныя мнѣ рѣчи... Этотъ день, этотъ ужасный день! никогда я не забуду его!... Еще тамъ, въ вагонѣ, на меня вдругъ напалъ страхъ... Я не узнавала его, я не могла понять его улыбки, его пристальныхъ взглядовъ, я не могла понять его внезапной перемѣны. Я вдругъ почувствовала, что изъ робкаго, сдержаннаго, покорнаго онъ сдѣлался самоувѣреннымъ, почти нахальнымъ... У меня шумѣло въ ушахъ, рябило въ глазахъ Однако, достало еще духу сказать, что мнѣ не нравится его обращеніе. Онъ разсмѣялся. Боже! какъ меня передернуло отъ этого смѣха! Испуганной птичкой назвалъ онъ меня, и прибавилъ, что теперь я поймана, посадитъ онъ меня въ клѣтку, въ золотую, окружитъ всевозможнымъ комфортомъ, но клѣтку отпирать не будетъ... Какъ прошелъ этотъ день -- не знаю. Желѣзный обручъ стягивалъ мнѣ голову, невыразимая боль сжимала мнѣ сердце, я готова была вскрикнуть отъ боли -- и я молчала, прижавшись въ уголокъ вагона и крѣпко стягивая вокругъ себя бурнусъ; мнѣ казалось, что я, будто, ставлю преграду между мной и имъ...
"Мы пріѣхали въ X. поздно вечеромъ... Что было? какъ это случилось? Я не могу, не могу вспомнить... Я видѣла только, что передо мной не тотъ человѣкъ, котораго я знала, что джентльменъ, рыцарь исчезъ, лишь только онъ облекся въ халатъ и овладѣлъ онъ мной, какъ вещью, купленной, ему принадлежащей на вѣки... О, какую ненависть -- безумную, безграничную -- почувствовала я къ человѣку, который такъ безжалостно сломалъ мою жизнь, мои мечты!... И это они называютъ любовью! Овладѣть женщиной внезапно, насильно, только потому, что въ церкви священникъ благословилъ ихъ,-- это они называютъ законнымъ, это они называютъ священнымъ таинствомъ!... къ чему не называть факты своимъ именемъ! къ чему украшать розами скелетъ! Вѣдь знаютъ же, что розы завянутъ... При первомъ движеніи скелета онѣ отпадутъ и мертвая голова еще ужаснѣе выставится наружу!...
"Мы недѣлю живемъ въ этой гостинницѣ... Зачѣмъ? почему?-- Не знаю. Я знаю, что я плачу день и ночь, не переставая. О, какое страстное желаніе овладѣвало мной по минутамъ убиться, покончить съ собой! Но онъ слѣдилъ за мной, онъ ни на шагъ не покидалъ меня, инстинктивно понимая, кажется, что во мнѣ таится что-то недоброе!... Вчера мнѣ удалось, однако, незамѣтно выскользнуть изъ гостинницы... Я быстро направилась къ вокзалу желѣзной дороги... У меня было смутное желаніе броситься подъ вагоны... Я уже стояла у рельсовъ и съ какимъ-то страннымъ спокойствіемъ ожидала приближенія поѣзда... Какъ вдругъ меня кто-то схватилъ за руку. Я обернулась; это былъ онъ... На немъ лица не было. "Надя!-- прошепталъ онъ,-- что ты дѣлаешь!" Я, молча, въ тупомъ отчаяніи послѣдовала за нимъ. Онъ также молчалъ; его лицо было искажено неподдѣльнымъ ужасомъ... Мнѣ стало жаль его... Въ первый разъ что-то мягкое проникло въ мою душу... Еслибъ онъ пересталъ меня мучить!... Можетъ быть!... Нѣтъ! нѣтъ! я не могла бы любить его! но во мнѣ не было бы той жёсткости къ нему!...
"Когда мы вернулись въ гостинницу, я легла на диванъ и долго лежала неподвижно, ни о чемъ не думая, ничего не чувствуя... Невыразимая усталость овладѣла мной... Онъ, молча, ходилъ по комнатѣ, и шумъ его шаговъ слился мало-по-малу въ какой-то неясный гулъ. Я не спала, и вдругъ, не знаю какимъ образомъ, представилось мнѣ видѣніе, которое я не разъ вызывала въ дѣтствѣ. Чудный, тѣнистый садъ, съ сверкающими фонтанами, пѣніе, ароматъ, свѣтъ и теплота вокругъ... Меня окружаетъ толпа людей молодыхъ, прекрасныхъ, и нашёптываютъ они мнѣ чудныя, волшебныя рѣчи про любовь и счастье! Сердце мое, какъ бывало прежде, забилось отъ сладкаго ожиданія; на мгновеніе я забыла, гдѣ я и что я, я забыла, что между мной и этимъ видѣніемъ лежатъ уже годы и годы... Паденіе чего-то твердаго на полъ заставило меня вздрогнуть и придти въ себя. Видѣніе исчезло; а я,-- я находилась въ той комнатѣ, гдѣ были разбиты всѣ мои мечты о любви и счастьи, я находилась одна съ нимъ, съ этимъ чужимъ мнѣ человѣкомъ, съ которымъ безумное слово тогда въ церкви связало меня на всю жизнь!.. Дрожь пробирала меня!.. Зачѣмъ это видѣніе теперь здѣсь, въ этой комнатѣ? Ужъ много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ я его не вызывала! Или уже въ немъ, въ этомъ дѣтскомъ бредѣ лежали основы моихъ безумныхъ, призрачныхъ мечтаній о любви и счастьи!...
"Вы снова плачете?" рѣзко спросилъ онъ. Я не замѣчала, что обильныя слезы текли у меня по щекамъ. Я быстро отерла ихъ и отвернулась отъ него. Я не могла видѣть его и эти глаза, эти ненавистные глаза, которые ежеминутно разгорались и пугали меня своимъ выраженіемъ... Онъ говорилъ мнѣ,-- что? не помню. Голосъ его звучалъ сначала холодно, жёстко, и мнѣ пріятна была эта жёсткость. Такъ, именно такъ долженъ онъ говорить!.. Но онъ смягчился, всталъ на колѣни, и снова начались ласки и поцѣлуи!.. Я не сопротивлялась; къ чему? Вѣдь ужъ все кончено, все умерло! Пусть дѣлаетъ, что хочетъ! А онъ, онъ думалъ, что я, наконецъ, смирилась! Онъ не понялъ, что ласкаетъ бездушный трупъ, и былъ на верху блаженства. Велѣлъ подать ужинъ, заказалъ шампанское, заставлялъ меня пить, пѣлъ, смѣялся... Онъ не замѣчалъ, что я застываю отъ отвращенія, смотря на его безумную радость... Онъ разсказывалъ мнѣ до мельчайшихъ подробностей свои отношенія къ другимъ женщинамъ, ихъ любовь и страданія, и послѣ каждаго такого разсказа покрывалъ поцѣлуями мои руки, приговаривая, что я одна, гордая, чистая, дала ему испытать настоящую, святую страсть, и не замѣчалъ, что я холодѣю при всѣхъ его разсказахъ... Святая! чистая!.. Господи, неужели есть столь противоположныя понятія для этихъ словъ!.. У меня виски стучали, сердце сжималось, такъ что я вздохнуть не могла... Мнѣ было душно, тяжко... Я просила окно открыть... Онъ повиновался и хотѣлъ самъ поднять меня и поднести къ окну, но я отклонилась и подошла одна. Такъ тихо, тёмно было вокругъ, но какія странныя тѣни ползли тамъ по забору! Онѣ все росли, росли, принимали опредѣленную форму... Это все мужчины и женщины. Какія безобразныя лица! Какъ страшно смѣются они, протягивая другъ другу объятья!.. О, Боже! куда я ни взгляну,-- вездѣ то же самое! Вездѣ этотъ смѣхъ, эти рѣчи, поцѣлуи!.. Мнѣ казалось, что я съ ума схожу! Голова горѣла; все вертѣлось вокругъ... Я ухватилась за косякъ... Онъ подхватилъ меня на руки и отнесъ на диванъ... Я очнулась только черезъ нѣсколько часовъ въ постелѣ... Всю ночь у меня былъ бредъ... Докторъ говоритъ, что я слишкомъ взволнована, что я не могу ѣхать... Зачѣмъ они держатъ меня здѣсь? Развѣ они не видятъ, что я съ ума схожу здѣсь, въ этой комнатѣ!.. Утромъ, проснувшись, я взглянула на себя въ зеркало... Неужели эта блѣдная женщина, съ испуганными глазами, прежняя Надя!.."
Надя закрыла лицо руками. Легкій трепетъ пробѣжалъ на всему тѣлу ея и старыя раны заныли. Три года прошло съ того дня, какъ она въ лихорадочномъ бреду написала эти строки, и ни разу съ тѣхъ поръ не хватало у нея духу перечитать ихъ. Но какъ живо чувствуетъ она теперь все пережитое! какъ живо видитъ передъ собой этотъ нумеръ! Да, тамъ, въ этой гостинницѣ, было положено начало разрыва между ею и имъ, тамъ была разрушена возможность въ сближенію; но не только эта возможность была разрушена,-- все, во что она вѣрила, все, чѣмъ она жила прежде, было развѣяно въ прахъ. Казалось ей, что она упала съ огромной высоты на твердую каменистую почву; она не разбилась; руки и ноги остались цѣлы, но она не могла болѣе оправиться отъ внезапнаго паденія, и съ того дня захилѣла нравственно, какъ хилѣютъ физически дѣти, которыхъ роняютъ неумѣлыя няньки.
Подобно сотнямъ своихъ предшественницъ, она вступила въ бракъ, руководимая жалостью къ страданіямъ влюбленнаго въ нее человѣка и честолюбивыми надеждами -- исправить его исковерканную жизнь. Ей и въ голову не приходило, что нельзя исправлять чью бы то ни было жизнь, когда не имѣешь понятія о тѣхъ условіяхъ, при которыхъ складывалась эта жизнь. Ей и въ голову не приходило, что нельзя стать спасительницей человѣка, когда, вмѣсто любви, приносишь ему только простое дружеское чувство, возвышенное въ квадратъ -- жалостью. На слова тётки, сказанныя ей наканунѣ свадьбы: "...завтра вы будете мужемъ и женой... Мужъ иное, чѣмъ братъ или женихъ... Требованія его иныя, права другія... Подумала ли ты объ этомъ?" -- Надя отвѣчаетъ: "мы обвѣнчаемся завтра, но... отношенія наши не измѣнятся пока!.."
Многимъ покажется смѣшнымъ,-- пожалуй, даже исключительнымъ этотъ дѣтски-наивный отвѣтъ, смѣемъ однако утверждать, что, къ сожалѣнію, Надя далеко не исключеніе изъ общаго правила! Двѣ-трети дѣвушекъ изъ такъ-называемаго образованнаго круга намѣренно воспитываются въ такой наивности. По странному, закоренѣлому предразсудку, отъ нихъ тщательно скрывается жизнь, та уличная, заурядная жизнь, которая для нихъ однѣхъ остается закулисной тайной. Всѣ наперерывъ водружаютъ передъ взорами дѣвушки охранительные щиты, которые заслоняютъ малѣйшія струйки свѣта, могущія проскользнуть изъ того невѣдомаго ей міра. И никто не видитъ, что за этими щитами она создаетъ свой собственный міръ, не имѣющій никакого отношенія къ дѣйствительности! Никто не видитъ, что за этими щитами въ ней развивается болѣзненный идеализмъ, наполняющій ея голову несбыточными мечтами. Никому и въ голову не приходитъ, что вся она, вся ея духовная жизнь складывается подъ вліяніемъ призраковъ, что въ самые впечатлительные годы она выработываегь себѣ убѣжденія и трббованія, которыя придется не пошатнуть, а прямо сломать. Всѣ окружающіе наивно любуются ея невѣдѣніемъ и ревниво берегутъ для того счастливца, который первый возьметъ ее за руку и мгновенно, отстранивъ всѣ щиты, перенесетъ ее изъ ея призрачнаго міра въ свой дѣйствительный и покажетъ ей свѣтъ, какъ онъ есть. До поры до времени, и онъ тоже умалчиваетъ о всемъ томъ, что могло бы разсѣять ея ребяческое невѣдѣніе. Ея чистота чаруетъ его, и не понимаетъ онъ, что это умиляющее его невѣдѣніе ставитъ ему такія требованія, которыя съ перваго же дня брака онъ отказывается исполнятъ. Онъ не понимаетъ, что любимая имъ чистая дѣвушка полюбитъ въ немъ тотъ образъ, который онъ принялъ, когда явился искателемъ ея любви. Она не видитъ, что подъ той красивой, изящной одеждой, въ которую онъ облекся, чтобы понравиться ей, надѣтъ старый, неряшливый халатъ. Она не можетъ себѣ представитъ его въ этомъ халатѣ, неряшливымъ, распущеннымъ; а онъ, едва имѣя терпѣніе дождаться конца вѣнчальнаго обряда, сбрасываетъ всю красивую одежду, какъ взятую на случай, на прокатъ вещь, является въ халатѣ, нравственно на распашку, и разомъ разсѣиваетъ одинъ призракъ за другимъ, разомъ разоблачаетъ передъ ней всю закулисную жизнь, доселѣ отъ нея скрываемую, и она съ ужасомъ видитъ, что все, что она предполагала о жизни,-- все это пустяки, ненужное украшеніе, которое должно быть сброшено и далеко запрятано, какъ и вѣнецъ изъ померанцевыхъ цвѣтовъ; что и человѣкъ, котораго она полюбила, совсѣмъ не такой, какимъ она себѣ его воображала,-- и любитъ онъ ее не первую, и велъ доселѣ далеко не чистую, безпорочную жизнь, какъ она, да и чистота-то вообще -- понятіе относительное, и болѣе неизбѣжная въ теоріи, чѣмъ на практикѣ! Съ діаметрально-противоположными понятіями на взаимныя отношенія, требованія и права вступаютъ они въ бракъ,-- что-жъ удивительнаго, что, при первомъ же столкновеніи, разсѣиваются радужныя мечтанія о безконечномъ счастьѣ, и что ей, подобно тысячамъ другихъ жертвъ безумія и уродливаго воспитанія, приходится съ горечью хоронить въ бракѣ всѣ свои вѣрованія и желанія!.. Гордость, боязнь насмѣшки заставятъ ее глубоко въ душѣ затаить прежнія надежды, и она постарается помириться съ своими утратами, вполнѣ увѣренная, что иначе быть не можетъ... Но когда заботы, дрязги наложатъ свою давящую руку на ихъ супружескую жизнь, когда ежедневныя пренія превратятся въ открытый разладъ, никому и въ голову не приходитъ, что разладъ этотъ давно уже существовалъ, что онъ начался уже съ самаго перваго дня брака, когда и онъ и она впервые почувствовали, что не знаютъ и не понимаютъ другъ друга...
Вильдъ и Надя не избѣгли участи своихъ многочисленныхъ предшественниковъ. Она, чистая, искренняя, непочатая, какъ нѣкогда называлъ ее Вильдъ, стала тѣсно рядомъ съ человѣкомъ, котораго жизнь поистерла, поистрепала. Ея жизнь, какъ водится, складывалась въ тѣсной рамкѣ семейной обстановки, и врожденная мечтательность еще возвысила обычную дѣвическую восторженность. Онъ же шелъ по обычной дорожкѣ холостяковъ, и подошелъ къ ней, когда надоѣла ему холостая, одинокая жизнь, когда многое уже было позади его и за многое приходилось краснѣть. Ихъ внутренній міръ былъ чуждъ, неизвѣстенъ другъ другу. Онъ все въ ней называлъ дѣтскими бреднями, нелѣпымъ идеализмомъ, фанаберіями, вычитанными изъ книгъ. Она -- все клеймила въ немъ какъ цинизмъ, самодурство, грубый деспотизмъ. И стали они другъ противъ друга, какъ враги, которыхъ заковали въ одну и ту же цѣпь, и нѣтъ у нихъ власти оторваться другъ отъ друга!..