Прокофій Даниловичъ неопредѣленно шевельнулъ бровями.
-- Ты думаешь, я могу забыть? Ты думаешь, я могу забыть весь этотъ годъ мученій, униженій, терзаній? Ты думаешь, что все это не врѣзалось каленымъ желѣзомъ въ меня? Ты думаешь, что во мнѣ осталась хоть капля любви въ ней? Нѣтъ! Она убила, съ корнемъ вырвала послѣдній зародышъ любви!... Рѣшительная минута настала, говоришь ты, разумѣется, рѣшительная! Не безпокойся, медлить я не стану! Я ѣхалъ сюда, чтобы положить всему конецъ... Я не хочу, чтобы, ради своего безумія, она таскала имя мое по всякимъ меблированнымъ комнатамъ сомнительнаго свойства! Не хочу я, чтобы на нее указывали пальцами, какъ на жену мою!... Еще подъ охраной этой полоумной, но все-таки уважаемой всѣми тетки, я могъ терпѣть, чтобы она продолжала жить по-своему... Но здѣсь!... Почему я знаю, до чего ее доведетъ упрямство и страхъ подчиниться своему долгу?
Вильдъ вскочилъ и зашагалъ по комнатѣ.
-- Ты можешь быть спокоенъ,-- продолжалъ онъ черезъ минуту, останавливаясь передъ Прокофьемъ Даниловичемъ,-- къ огласкѣ я не прибѣгну. Не мало ужъ вся эта комедія испортила мнѣ мою карьеру! Я исполню свой долгъ относительно ея; я приму ее въ домъ свой... Я не забуду, что она мать моего сына, не забуду, что она носитъ мое имя! Ни криковъ, ни угрозъ она не услышитъ! Нѣтъ! я съумѣю сдержать себя... Но она узнаетъ по опыту, что это была за жизнь, которую она отвергла; она узнаетъ, что значитъ топтать ногами любовь человѣка, который всецѣло отдавался ей! она узнаетъ...
Онъ остановился. Волненіе мѣшало ему говорить. Мысль о томъ, что онъ наконецъ достигъ минуты, когда будетъ имѣть возможность отмстить ей за всѣ муки, за всѣ раны, нанесенныя его чувству, его самолюбію,-- мысль эта захватывала ему дыханіе и заставляла сердце его неистово колотиться въ груди. Тяжело дыша, отошелъ онъ отъ стола и зашагалъ по комнатѣ.
Прокофій Даниловичъ съ живѣйшимъ интересомъ слѣдилъ за нимъ. Онъ прекрасно видѣлъ и понималъ все, что происходило въ немъ -- и вполнѣ сочувствовалъ ему. Онъ мысленно рисовалъ себѣ тотъ моментъ, когда Надя вернется въ домъ мужа -- робкая, униженная. Онъ ясно представлялъ себѣ тактику Вильда. Не грубость встрѣтитъ она, не угрозы, а вѣжливое, холодное пренебреженіе, постоянное нѣмое недовѣріе. Ее поразитъ, что къ ней относятся какъ будто великодушно, не попрекаютъ, не угрожаютъ, а она еще тѣмъ сильнѣе будетъ страдать и убиваться за свою прошлую вину... Всѣ вѣдь женщины скроены на одинъ сокрой! Увѣщанія, угрозы, крики поднимаютъ ихъ на дыбы, а лишь только отнестись въ нихъ съ пренебреженіемъ, онѣ готовы на колѣняхъ стоять и молить о прощеніи!.. Настанетъ минута, когда и къ Прокофію Даниловичу обратятся...
Прокофій Даниловичъ подмигнулъ глазкомъ и невольно громко разсмѣялся.
-- Чему ты?-- спросилъ его Вильдъ съ изумленіемъ.
-- Да такъ! конецъ всей этой траги-комедіи приходитъ!-- весело проговорилъ Прокофій Даниловичъ.-- По правдѣ сказать, вотъ гдѣ она у меня сидитъ!
Прокофій Даниловичъ указалъ на затылокъ.