Въ городѣ носились темные слухи о Любовь Гавриловнѣ, но эти слухи были такіе темные, неопредѣленные, что никто не могъ вывести никакихъ заключеній, а познакомившись съ Любовью Гавриловной, никто и не желалъ выводить никакихъ заключеній.
Семнадцати лѣтъ она была выдана за человѣка крутого, упрямаго нрава. Двадцати-трехъ-лѣтняя семейная жизнь, со всѣми шипами и непогодами, дорого досталась бы другой женщинѣ, но на долю Любови Гавриловны выпало умѣнье переплывать житейскій океанъ, оберегая нѣжное тѣло отъ прикосновенія, всего жесткаго, довѣрчиво отдаваясь волнѣ, которая бережно несла ее мимо круговоротовъ. Стоны, крики ея близкихъ и знакомыхъ неслись изъ круговоротовъ, а Любовь Гавриловна съ спокойной, кроткой улыбкой плыла мимо людской трагедіи и, съ тихимъ пожатіемъ бѣлыхъ, мраморныхъ плечъ, думала: "зачѣмъ же они, какъ безумные, бросаются въ круговоротъ, не разсчитавъ, что онъ затянетъ ихъ въ пучину! Зачѣмъ это нетерпѣніе идти на-проломъ! И кто же виноватъ, что они не умѣютъ обходить скалы и подводные камни, не умѣютъ заговаривать вѣтры и бури!.."
Близко около кушетки, безцеремонно развалившись на креслѣ, сидѣлъ -- или, скорѣе, лежалъ -- Петръ Семеновичъ Лысухинъ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-восьми. Блѣдное лицо съ выдающимися скулами носило слѣды разгульной жизни. Небольшіе сѣрые глаза безпокойно бѣгали изъ угла въ уголъ, ни на чемъ не останавливаясь. Любовь Гавриловна, подперевъ рукой голову и прикусивъ нижнюю губу, внимательно смотрѣла на него. По временамъ они перекидывались тихими словами.
На другомъ концѣ комната, у небольшого пьянино, сидѣлъ другой молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-трехъ, рослый, широкоплечій. Круглое, широкое лицо, обрамленное окладистой, русой бородкой, дышало здоровьемъ. Склонивъ голову на бокъ и раздвинувъ крупныя губы въ широкую довольную улыбку, онъ сантиментально напѣвалъ какой-то сладкій романсъ.
Любовь Гавриловна не стѣсняла своихъ гостей. Въ голубой гостиной предоставлялась каждому полная свобода дѣйствій. Кому хотѣлось музыки -- могъ вволю пѣть и играть; кто хотѣлъ читать, играть въ карты, въ шахматы -- для того на столѣ лежали новые журналы, карты, шахматы. Такъ и въ настоящую минуту. Ревковъ, мечтающій поступить на оперную сцену, засѣлъ за фортепьяно, и Любовь Гавриловна, по обыкновенію, не препятствовала. Только изрѣдка, когда аккордъ брался черезчуръ громко, или Ревковъ, въ упоеніи, забывъ все и всѣхъ, затягивалъ высокую ноту, Любовь Гавриловна слегка морщилась и, полу оборачивая съ, замѣчала:
-- Ахъ, Serge, не такъ громко! Вы знаете, какъ я люблю вашъ милый голосъ, но сегодня голова болитъ... Пожалѣйте!
Ревковъ разсѣянно кивалъ головой и снова затягивалъ полумурлыканье.
-- Сколько же вы проиграли?-- заботливо спрашивала Любовь Гавриловна.
-- Къ чему вамъ это знать? Вы помочь не можете!-- отвѣчалъ рѣзко Лысухинъ.
-- И вамъ не стыдно такъ говоритъ?-- съ нѣжнымъ упрекомъ замѣтила Любовь Гавриловна.-- Развѣ мнѣ не дорого все, что васъ касается!