Лысухинъ промолчалъ.
-- Я нечего не скрываю,-- началъ онъ, нетерпѣливо передернувъ плечами.-- Проиграно триста рублей. Обѣщалъ завтра заплатить, а денегъ -- ни гроша.
-- Ахъ, Pierre, какъ же можно быть такимъ неосторожнымъ.
-- Самъ знаю, что неосторожно! да не въ томъ дѣло! Чѣмъ заплатить,-- вотъ что?
Онъ мелькомъ, но пытливо взглянулъ на Любовь Гавриловну. Она печально опустила голову и машинально играла кисточкой диванной подушки. Повидимому, она не замѣтила его взгляда.
-- Ну, съ какой стати вѣчно заставлять меня все разсказывать! Къ чему это ведетъ, скажите, пожалуйста?
Онъ поднялся-било съ кресла, но она удержала его.
-- Вы сегодня раздражены, мой другъ, и особенно раздражены противъ меня, а я право не знаю, въ чемъ я провинилась.
Эти слова были произнесены такъ мягко, такъ нѣжно, что Лысухинъ остался на мѣстѣ и, взявъ бѣленькую ручку, лежавшую у него на рукавѣ, поднесъ ее къ губамъ.
-- Простите меня, chère maman -- (Любовь Гавриловна требовала, чтобы молодые друзья называли ее "maman", когда они собирались въ голубой гостиной "en petit comité") -- простите меня, я дѣйствительно раздраженъ, но и есть же тому причина. Утромъ получилъ письмо отъ отца. Пишетъ, что не намѣренъ болѣе высылать мнѣ денегъ. А ужъ разъ старикъ сказалъ: "не хочу", такъ хоть у него колъ на головѣ теши, онъ на своемъ поставитъ! На что ему деньги? Чортъ его знаетъ! Мнѣ же достанутся -- не сегодня, такъ завтра!