-- Pierre! Какъ можно такъ говорить!
Лысухинъ нетерпѣливо пожалъ плечами и забарабанилъ пальцами по ручкѣ кресла. Послѣдовало молчаніе.
-- Не правда-ли, чудесный романсъ!-- удивительный!-- и совершенно мнѣ по голосу!-- сказалъ и обернулся вдругъ Ревковъ, переставая пѣть.-- Вѣдь по голосу, Любовь Гавриловна?-- Надо-бы спѣть его въ концертѣ любителей!... Эффектно будетъ, да?
-- Да, да, будетъ эффектно!-- разсѣянно замѣтила Любовь Гавриловна.-- Продолжайте, Serge, я такъ люблю васъ слушать! Только не слишкомъ громко, знаете!...
Ревковъ съ довольной улыбкой снова запѣлъ.
-- Дуракъ!-- презрительно процѣдилъ Лысухинъ.
Любовь Гавриловна улыбнулась. Словно ласкающаяся кошечка, нагнула она головку и заглянула ему въ глаза.
-- Мы совсѣмъ не въ духѣ сегодня?-- начала она заискивающимъ голосомъ.-- Дайте мнѣ вашу руку. Ну, полно капризничать;-- дайте! Вотъ такъ. Не извольте хмуриться! Взгляните на меня немного поласковѣе!...
Бѣлая, пухленькая ручка обхватила большую, костлявую руку Лысухина, и нѣжные пальчики тихо гладили ее. При каждомъ прикосновеніи этихъ пальчиковъ раздраженіе сходило съ нахмуреннаго лица Лысухина, довольная улыбка порывалась на сжатыя губы; наконецъ, онъ не выдержалъ, обернулся и крѣпко прижалъ теплую ручку къ губамъ. Любовь Гавриловна зажмурила глаза отъ удовольствія. Она очень любила, когда ей цѣловали руки.
-- Право, chère maman, вы способны камни превратить въ мягкое тѣсто и сдѣлать изъ него все, что вамъ угодно!