Надя съ изумленіемъ посмотрѣла на толстое, самодовольное лицо Авдотьи Алексѣевны, которой ни въ какомъ случаѣ нельзя было дать менѣе сорока-пяти лѣтъ.
-- Что мнѣ за дѣло до вашихъ лѣтъ,-- съ сердцемъ проговорила она, приподнимаясь съ дивана.-- Прошу васъ оставить меня... Я спать хочу. Деньги...
Авдотья Алексѣевна удержала ее за платье.
-- Одну минуточку! Какія же вы, право, строптивыя! Ужъ я вѣдь не робкаго десятка, а вотъ сколько времени смотрю на васъ и все не рѣшаюсь поговорить по душѣ! А отчего же не поговоритъ? Вашего же добра желаю! Я горячая; иной разъ и наговорю ни вѣсть что, только не со зла, а такъ, знаете, языкъ безъ костей!.. Ну, и сердце у меня отходчивое, мягкое, и къ вамъ, ужъ не знаю съ чего -- особенно клонитъ меня... Такое у меня къ вамъ сочувствіе, такое сочувствіе, что я вамъ и сказать не могу!
Надя нервно повернулась на диванѣ.
-- Господи! неужели ужъ я у себя въ комнатѣ не госпожа! съ тоской прошептала она.
Но Авдотья Алексѣевна вошла въ паѳосъ и пропустила мимо ушей это замѣчаніе.
-- Смотрю я на васъ и жалко мнѣ, какъ вы губите молодость свою и красоту!.. Я, вѣдь, тертый калачъ; съ-разу увидала, что вы не нашего поля ягодка!.. Не въ такой конурѣ жили вы прежде... Вонъ бѣлье-то у васъ все тонкое, барское, да и сами-то ужъ больно брезгливы Привыкли, значитъ, къ другой жизни... Что-жъ, будто ужъ невозможно снова зажить припѣваючи?..
Авдотья Алексѣевна откашлялась.
-- Бѣгаете вы цѣлое утро; видно, все уроки иль другую работу какую ищете... А что эти уроки дадутъ вамъ? Дурнушкѣ, уроду какому-нибудь на роду написано безъ денегъ сидѣть и рыскать по городу за грошовой работой, а красавица въ сорочкѣ на свѣтъ рождается, и только съумѣй подставлять карманы, деньги сами посыплются!.. И я была молода и хороша была, и еще какъ хороша-то! Ну, ужъ и цѣну себѣ знала! Пожуировала-таки въ молодости! Въ тѣсной коморкѣ не сидѣла, а деньги такъ и сыпались, такъ и сыпались!..