Она медленно разжала руки и, подперевъ ими голову, снова принялась смотрѣть на лампу.
Все было тихо вокругъ. Противъ обыкновенія, жильцы Авдотьи Алексѣевны улеглись рано спать. Ни единаго звука не доносилось изъ сосѣднихъ комнатъ; только по временамъ лай дворовой собаки, да стукъ выходной двери нарушали глубокую тишину. Въ передней забили часы. Ихъ громкое, медленное шипѣніе зловѣщимъ образомъ раздалось по всей квартирѣ. Надя подняла голову.
"Двѣнадцать!" -- прошептала она при послѣднемъ ударѣ. Опустивъ руку въ карманъ, она вынула небольшой револьверъ.
"Этотъ способъ лучше, вѣрнѣе!" -- подумала она, внимательно осматривая курокъ. Минутное вниманіе снова смѣнилось полнымъ отсутствіемъ мысли и лицо ея приняло равнодушное выраженіе. Она положила револьверъ около себя и, казалось, совершенно забыла о немъ, такъ же какъ забыла и о Прокофьѣ Даниловичѣ, и обо всемъ, что ее такъ встревожило за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ. Въ передней снова зашипѣли часы. Надя вздрогнула и встала. Тихо подошла она къ комоду и вынула небольшую тетрадь почтовой бумаги изъ верхняго ящика. Не закрывая его, она вернулась къ столу; но въ то время, какъ она хотѣла положить бумагу на столъ, изъ тетради выскользнула фотографическая карточка и упала на полъ. Надя нагнулась и машинально подняла карточку съ пола. Лицо ея вдругъ оживилось; она опустилась на стулъ и поднесла портретъ къ губамъ.
"Вася!" -- прошептала она.-- "Дитя мое! ангелъ мой!"
Горячіе поцѣлуи сыпались на карточку. Отдаливъ ее отъ себя, она съ любовью осматривала пухленькое, дѣтское личико.
"Прелесть моя!" -- шептала она.-- "Вася! радость моя, дитя мое, не осуди меня!"
Горячія слезы закапали на столъ. Уронивъ голову на руки, она горько зарыдала. Долго раздавались судорожныя, отчаянныя всхлипыванія; худенькое тѣло вздрагивало и трепетало отъ рыданій, и ручьями струились жгучія слезы по тонкимъ, прозрачнымъ пальцамъ. А вокругъ все было по прежнему тихо; только изъ передней доносился медленный, равномѣрный стукъ маятника, да въ углу подъ диваномъ шуршали мыши бумагой. Громкій, внезапный трескъ разсохшейся половицы заставилъ ее вздрогнуть и поднять голову. Взглядъ ея упалъ на револьверъ.
"Боже мой, что же я дѣлаю!-- почти громко проговорила она.-- Время летитъ, а я еще не написала!"
Торопливо отеревъ слёзы, она отодвинула карточку и револьверъ и положила передъ собой листовъ бумаги. Обмакнувъ перо въ чернила, она задумалась.