Николай Петровичъ не могъ видѣть неудовольствія жены. При малѣйшемъ словѣ ея, недовѣріе его разлеталось въ пухъ и прахъ, а когда она обращалась къ нему съ "вы, Николай Петровичъ" -- пѣтушиный гнѣвъ его исчезалъ, какъ дымъ. Долго откашливался онъ, шагая по комнатѣ. Любовь Гавриловна не обращала на него ни малѣйшаго вниманія. Она прислонилась головой къ спинкѣ дивана и съ утомленіемъ закрыла глаза.
-- Любонька!-- началъ заискивающимъ тономъ Николай Петровичъ.
Молчаніе.
-- Любонька!.. да... г-мъ!... ты сердишься?...
Любовь Гавриловна грустно пожала плечами.
-- Разумѣется, обидно, что послѣ девятнадцатилѣтней жизни со мной ты готовъ повѣрить первому встрѣчному болѣе, чѣмъ мнѣ.
-- Да нѣтъ же, Любонька, это совсѣмъ не то!-- говорилъ совсѣмъ растаявшій Николай Петровичъ, усаживаясь около жены и беря ее за руку.-- Какая же ты, право!
-- Что, какая!-- передразнила его Любовь Гавриловна.-- Ну, для чего ты пришелъ кричать, скажи пожалуйста? Ты знаешь, вѣдь, что я терпѣть не могу, когда ты, какъ индѣйскій пѣтухъ, влетаешь ко мнѣ! Другой разъ я разсержусь, слышишь, дружинька?
Николай Петровичъ былъ радъ-радёшенекъ, что буря пролетѣла благополучно. Любовь Гавриловна не всегда ласкалась. Иногда она предпочитала дуться и дулась такъ исправно, что Николай Петровичъ ходилъ самъ не свой. Темныя тучи носились тогда по дому, а въ канцеляріи писаря изъ кожи лѣзли, чтобы не наскочить на распеканцію.
-- Я все хочу о Надѣ съ тобой поговорить, Любонька,-- началъ нерѣшительно Николай Петровичъ.-- Пора, пора ее вывозить. Ей ужъ девятнадцатый годъ пошелъ, а она все еще сидитъ за указкой. Пора все это бросить, чортъ возьми! Немного оплошали мы съ Надей, Любонька. Что она за дѣвица? Ни рукодѣлія не знаетъ, ни къ хозяйству не пріучена!