Надя невольно разсмѣялась.
-- Вотъ въ чемъ главная забота, бѣдная моя тётя! Какое тебѣ дѣло, что какая-нибудь Анна Степановна или Василій Максимычъ будутъ посмѣиваться, на меня глядя, и скорбѣть о моемъ дѣвичествѣ! Ахъ, тётя, какъ будто еще мало тяжелыхъ думъ и тревогъ, чтобы еще мучиться о мнѣніи чужихъ людей!
-- Да вѣдь не въ лѣсу мы живемъ, а съ людьми, какъ же не обращать вниманія на ихъ мнѣніе?
-- Я живу съ тобой.-- Ты мнѣ самая дорогая, и огорчить тебя мнѣ страшно больно, но до другихъ мнѣ дѣла нѣтъ. Я тоже одна у тебя. Зачѣмъ же ты мучаешь меня и не хочешь позволить мнѣ жить такъ, какъ хочется? Тебѣ самой будетъ тяжело, если я выйду за мужъ, не за себя только! Тебѣ страшно будетъ за меня.-- Я вѣдь это знаю; сколько разъ ужъ ты проговаривалась... Но оставимъ все это пока. Мнѣ пора домой; у насъ гости.
Надя встала.
-- Погоди еще минутку,-- умоляла Ирина Петровна.-- Надюша, что сказала тебѣ сегодня Любовь Гавриловна?
-- Зачѣмъ это, тётя?
-- Видишь-ли, Надюша, когда ты со мной такъ заговорила давича... я сейчасъ же почуяла, что тебя огорчили.
Надя не сейчасъ отвѣчала.
-- Лучше раньше сказать то, что я задумала,-- произнесла она наконецъ, снова садясь на скамеечку.-- Maman въ отвѣть на мой отказъ Лысухину объявила, что отецъ положительно желаетъ моего скораго замужства, и что имъ далеко не лестно будетъ имѣть въ домѣ старую дѣвку.