-- Всякая чепуха лѣзетъ въ голову!-- прошепталъ онъ, удобнѣе растягиваясь на диванѣ и принимаясь за разрѣзаніе книги. Но напрасно пытался онъ читать; чтеніе не шло ему на умъ.
Онъ машинально перелистывалъ листы, а мысли упорно уносили его въ прошедшее...
И снова мелькаетъ передъ нимъ красивое, блѣдное личико, съ жгучими глазами, но не тамъ, въ загроможденной, гостиной, видитъ онъ, а въ саду у Излера, на минеральныхъ водахъ. Слышатся ему крики и смѣхъ подкутившей компаніи, слышится ему тупой хохотъ вдовы-генеральши, ея матери. Она тоже сначала все смѣялась. Жемчужные зубки такъ и сверкали, такъ и искрились темные, большіе глаза; алымъ заревомъ горѣли щеки отъ шампанскаго и восторженнаго поклоненія окружавшей ея молодежи. Онъ сидѣлъ въ сторонѣ и не могъ глазъ отъ нея оторвать. Но вдругъ, мало-по-малу, румянецъ отхлынулъ отъ ея щекъ, весельемъ сверкающее лицо приняло дѣтски-безпомощное выраженіе, тревожно озирались вокругъ расширенные глаза, какъ-бы моля о помощи. Компанія пьянѣла все болѣе и болѣе. Восторженные тосты и похвалы красотѣ дѣвушки оказывались неудовлетворительными; чувствовалась потребность перейти въ дѣйствіе. Маленькія ручки красавицы хватались на-лету и покрывались пылкими поцѣлуями, не взирая на ея сопротивленіе. Толстая генеральша хохотала, покачиваясь на стулѣ, и называла дочь трусливой дурочкой!.. Кто-то потребовалъ поцѣлуя; громкіе апплодисменты привѣтствовали это требованіе. Требовали, чтобы поцѣлуи раздавались поочередно. Испуганно жалась бѣдная дѣвочка на стулѣ; пьяныя рожи со смѣхомъ склонялись къ ней, разгорѣвшіяся отъ вина и ея близости глаза жадно впивались въ нее. Съ усиліемъ приподнялась она на стулѣ и со слезами озиралась вокругъ. Умоляющій взглядъ ея инстинктивно осгановися на Вильдѣ. Онъ повиновался этому нѣмому призыву, и сдѣлалъ два шага впередъ. Быстрымъ движеніемъ оттолкнула она лѣзшаго къ ней пьянаго офицера и мгновенно очутилась около Вильда.
-- Уведите меня! уведите!-- шептала она, хватая это за руку.
Все, чтовъ немъ было, рыцарскаго, пробудилось при этой мольбѣ. Онъ не побоялся скандала, твердо, выдержалъ пьяную брань и крики, и среди гама и шума вывелъ её изъ сада!.. А далѣе?.. Далѣе онъ почти ежедневно сталъ видаться съ ней. Непреодолимо притягивала его странность обстановки: смѣсь полусвѣта съ мѣщанствомъ въ дворянствѣ, притягивала его красота дѣвушки, а еще болѣе притягивала его ея безумная страсть къ нему. На высокій пьедесталъ вознесла его эта страсть! Онъ сталъ богомъ, идеаломъ всѣхъ совершенствъ, а она на колѣняхъ молилась ему, устремляя на него прелестные, полные безграничной вѣры глаза. Легко дышалось ему на этомъ пьедесталѣ; восторженныя мысли наполняли его! Онъ, дѣйствительно, мечталъ вырвать ее изъ того омута, въ которомъ она находилась, и повести ее за собой,-- ее, покорную, любящую... Куда?-- онъ себя не спрашивалъ, или, скорѣе, отклонялъ отъ себя этотъ вопросъ...
Но положеніе на высотѣ влечетъ за собой такія обязательства, съ которыми не легко справиться, когда кровь кипитъ въ жилахъ, а близость красивой, влюбленной дѣвушки туманитъ голову. Какъ ни старался онъ парить въ той сферѣ идеальныхъ стремленій и чувствъ, куда увлекла его ея восторженная любовь и его собственная мечта стать спасителемъ прелестнаго созданія, но роль эта понемногу становилась ему не подъ силу. Онъ стремился къ развязкѣ, а развязка не наступала. Какъ вихрь налетѣвшая любовь пробудила въ дѣвушкѣ сознаніе всего, что ее окружало, открыла ей глаза на то, что скрывалось подъ всѣмъ этимъ гамомъ и весельемъ, которымъ ее оглушали. Она поняла, что среди всѣхъ этилъ пылкихъ поклонниковъ, подчующихъ ихъ ужинами и пикниками, мать зорко высматриваетъ выгоднаго покупщика. Глубокое отвращеніе проникло впервые въ ея душу, горькое чувство стыда передъ любимымъ человѣкомъ овладѣло ею. Съ болѣзненною пытливостью старалась она проникнуть въ его душу, и холодѣла отъ ужаса при мысли объ его презрѣніи. Изъ страха къ этому-то презрѣнію она такъ ревниво и оберегала себя, и какъ рыбка ускользала отъ него при каждой попыткѣ сломать ея сопротивленіе. Она жаждала обновленія, и обновленіе могла дать только его любовь къ ней, какъ къ женѣ, какъ равной себѣ... Они, какъ водится, не понимали другъ друга, и это непониманіе привело къ тому разговору, воспоминаніе о которомъ такъ непріятно задѣло Вильда. Цѣлой вереницей потянулись передъ нимъ картины прошлаго и неотступно носилось въ его воображеніи красивое, блѣдное личико.
-- Баловень судьбы! эгоистъ!-- вспомнились ему опять слова Лысухина.
-- Эгоистъ! эгоистъ!-- злобно повторилъ другой женскій голосъ -- и передъ нимъ мелькнуло болѣзненное, исхудалое лицо покойной жены.
-- Этого еще недоставало!-- проворчалъ Вильдь, нетерпѣливо встряхивая головой.-- Что со мной сдѣлалось сегодня!
Онъ всталъ и нѣсколько разъ прошелся по комнатѣ.