Лысухинъ снова нахмурился.
-- Вы очень хорошо знаете, что бываю я здѣсь не только ради Надежды Николаевны, какъ то думаетъ мой отецъ,-- рѣзко возразилъ онъ.
Любовь Гавриловна внимательно слѣдила за нимъ.
"Тутъ только самолюбіе задѣто",-- подумала она.-- Будьте покойны, мой другъ,-- весело произнесла она:-- я сегодня же поговорю съ Надей. Вы знаете, что я съ своей стороны ничего не имѣю противъ этого!
Она протянула ему руку. Лысухинъ разсѣянно поцѣловалъ ее, всталъ и подошелъ къ пьянино.
Ревковъ доканчивалъ итальянскую арію. Въ концѣ, забывъ, что его просили пѣть негромко, онъ всею грудью затянулъ высокую нотку, попытался-было сдѣлать замысловатую руладу, но голосъ оборвался и въ-попыхахъ онъ сфальшивилъ немилосерднѣйшимъ образомъ. Однако это его не смутило. Перескочивъ опасное мѣсто, онъ допѣлъ арію, закатывая глаза вверху и медленно раскачиваясь всѣмъ тѣломъ.
-- Вы, батюшка, себѣ такъ голосъ надорвете,-- насмѣшливо замѣтилъ Лысухинъ.
-- Нѣтъ, какъ можно!-- добродушно замѣтилъ Ревковъ.-- Голосъ нельзя надорвать, когда умѣешь пѣть.
-- Да, когда умѣешь,-- промычалъ сквозь зубы Лысухинъ.
Ревковъ не разслышалъ. Онъ подошелъ къ Любовь Гавриловнѣ и бросился въ кресло такъ, что оно затрещало.