Неблагоприятные условия личной жизни заставили Николая Васильевича искренно привязываться к своим знакомым. В письмах своих он жалуется, что тесный и очень маленький кружок распался, так как лица, его составлявшие, в Петербург не возвращаются.
"Худо жить в меблированных комнатах,-- пишет он <из Петербурга> 19 октября <1880 года>,-- но еще хуже жить в меблированности души и бродить, переменяя квартиру... Какая, однако, неотвязчивая мысль и однообразная нотка, точно "Лоэнгрин" Вагнера... Ничего, что я о нем говорю..."
Далее в том же письме Николай Васильевич переходит снова- в шутливый тон:
"Видел на улице князя Урусова... {Московский присяжный поверенный. (Прим. автора.)} Все такой же светлый, улыбающийся... Говорят, что с Корабчевским он затевает журнал для популяризации естествознания и X. заказал описать в беллетристической форме свору". [Журнал -- "Новое обозрение", начавшее выходить под редакцией Д. А. Коропчевского с января 1881 года, но прекращенное цензурой после третьего, мартовского, номера. X.-- возможно, В. С. Хомяковский, петербургский литератор, сотрудник журнала "Природа и охота".]
Месяц спустя он пишет <из Петербурга> 14 ноября:
"А у нас случилась беда. Умер Благосветлов [7 ноября 1880 года.], да еще так неожиданно. Теперь столько забот и хлопот, что нужно бы иметь три головы и шесть рук. Главное редакторство перешло ко мне, и я от худобы уподобился "человеку без тени" ["Человек без тени" -- персонаж "Необычайных приключений Петера Шлемиля" немецкого писателя А. Шамиссо, продавший свою тень и скитавшийся в поисках ее по всему свету.]... Хотя "Дело" -- орган вполне установленный, но я несколько боюсь, что смерть Благо-светлова поколеблет его. Нельзя отрицать, что Благосветлов вносил много своего личного; но многое из этого личного скорее вредило "Делу". Ну, да в последние три года Благосветлов начал уставать и слишком явно гонялся за подписчиком. Только этим и можно объяснить появление в "Деле" базарного романа [то есть переводного чтива, в том числе романов Ж. Кларети "Заброшенный дом" (1878, NoNo 1--7), Г. Муррея "Жена или вдова?" (1878, NoNo 1, 3, 4), А. Маттен "Месть Кладиона" (1878, NoNo 8--12), Ж. Ришпэна "Госпожа Андре" (1879, NoNo 2--8) и др.], чего прежде не было. Когда я в нынешнем году вступил в "Дело" в качестве редактора, то заявил Благосветлову, что нужно поднять тон журнала и обратить внимание на лучший выбор переводной литературы. Кое-что нам и удалось уже сделать. Стал лучше и второй отдел. Если "поправлять -- значит вычеркивать", как говорил Шеллер [Шеллер -- писатель А. К. Шеллер (Михайлов), сотрудничавший в "Деле".], то, повычеркнув кое-что, что вносилось чисто личного и не было нужно для органа, мы, конечно, "Делу" не повредим и поднимем его достоинство. Но мало сил, да и взять их негде, особенно для отдела русской беллетристики".
Со дня перехода "Дела" к Шелгунову начинаются бесчисленные хлопоты с цензурой и борьба с издательницей.
"Много было хлопот,-- пишет он <из Петербурга> 22 января 1881 года,-- с выпуском январской книжки, много нужно было обойти подводных камней... Самым большим камнем была цензура... Хотя мне не удалось еще кинуть якорь, но ею уже разрешено подписываться за редактора. Вы можете судить, что пристань недалеко... Теперь я считаю необходимым сообщить вам организацию редакции... С издательницей {Вдова умершего издателя "Дела". (Прим. автора).} у меня заключено предварительное условие, которое завтра предполагается перенести на гербовую бумагу. Условие заключено лично со мной, и от меня уже зависит приглашать соредакторов и вообще управлять журналом. Свободный во внутренней области журнала, в выборе статей и даже в размере гонорара, я тем не менее связан и ограничен издательницей двумя условиями: книжка не может быть больше тридцати одного листа (в зимние месяцы, а в летние не больше двадцати девяти) и гонорар не может превышать семидесяти рублей за лист по прежнему расчету. Это обстоятельство ставит меня иногда невольно в щекотливое и неловкое положение между авторами и издательницей... Относительно покушений новой редакции повысить гонорар у нас уже были разговоры с издательницей... Вообще она -- из скупых!.."
Первые шаги на поприще управления журналом были тяжелы для бедного Николая Васильевича. Еще в декабре 1880 года, то есть через месяц по кончине Благосветлова, он писал <из Петербурга>
"Что делается у нас, если бы вы знали!.. Если бы меня заперли в одну комнату со ста сумасшедшими женщинами, было бы, кажется, легче справиться, чем с одной Благосветловой. Это что-то невозможное, ужасное и больное... Эта женщина может оскорбить вас десять раз в минуту и затем двадцать раз раскаиваться, извиняться, говорить, что она ничего не понимает, что она -- необразованная, а за словами раскаяния вам чувствуется коварство и заискивающая трусость... А сколько слез, сколько слез! И все эти оскорбления, и недоверие, и эти слезы, и коварство -- все это было по поводу "Дела"!..