Благосветлов накануне смерти, мечтая о поездке в Ниццу, сказал своей жене, что поручил бы "Дело" только мне. Помня этот завет, она просила меня вести "Дело" и говорила всем, что передала мне. И в то же время вступала по поводу того же "Дела" в переговоры со всяким. Уж с кем только она ни говорила: и с Шульгиным (бывший редактор "Дела"), и с Шеллером (ее враг), с Успенским ("Сын отечества"), и с адвокатом, который ведет ее дела, с Краевским и Гаевским... Когда я объявил ей, что без формального условия я "Дело" не возьму, тут в ней явились всевозможные заподозреванья... И эта душевная каторга тянулась целый месяц...
Условие заключено на три года. Я полный хозяин "Дела" в редакционном смысле, чего тоже было нелегко достигнуть, потому что она хотела вмешиваться даже в приискание переводчиков... В соредакторы пригласил Бажина, который был и прежде, и Станюковича...
Абаза согласился принять заявление о назначении меня ответственным редактором, но сказал, что они спросят департамент государственной полиции. Опять томление...
А как бы нужно, как бы мне хотелось поднять "Дело". Я знаю, что это будет очень, очень трудно. Ему ставят в заслугу его политическую последовательность, и в то же время в Петербурге его никто не читает... Но без людей ничего не поделаешь... Иных бы нужно изгнать из храма, других бы сделать новыми богами... И как нелегко привлечь новых богов... Мне хотелось бы, чтобы у нас, как на Олимпе, были богами тоже и мужчины. Я думаю, что это не помешает доброму согласию сонма богов!.."
То, что пережил Николай Васильевич в борьбе с издательницей, было только началом той жестокой борьбы, которую он вынес за право существования своего журнала.
Совершилось событие 1 марта. [То есть народовольцы казнили Александра II.]
"...Какое ужасное время! -- пишет он <из Петербурга> 8 марта 1881 года.-- Все чего-то ждут, и у всех опускаются руки. Печать думала было высказываться, но Абаза пригласил редакторов и просил их недели две, то есть до похорон царя, пощадить чувства нового императора и не говорить ничего о прошлом царствовании и лично о царе. Подробная программа запрещений заключалась в следующем: нельзя говорить о бедности крестьян, о наделах, об административных ссылках, о прошлом царствовании, о надеждах на перемены, о тяжелых временах последнего времени".
Месяц спустя, в письме <из Петербурга> от 8 апреля, он снова повторяет:
"...Ах, какие ужасные времена! И вы еще жалеете, что не в Петербурге!.. Мы здесь точно под плитой, едва дышим. И все обрушивается на печать. Воистину козел отпущения!..
Сейчас был у Полонского. Вместо Абазы начальником печати назначен член Главного управления князь Вяземский (Павел Петрович). Это человек, зависящий от влияний; он может быть белым, красным, зеленым и даже желтым... Но нам-то трудно быть всех цветов...