Цензуру переполошил "Студенческий сборник". История этого "Сборника" очень проста...
Еще осенью, чтобы собрать деньги в пользу нуждающихся товарищей, студенты задумали издать "Сборник". Для этого они пошли по писателям и заполучили статьи, которые у тех не имели определенного назначения. Так, Полонский дал "Прометея" [Сборник, очевидно, запретила цензура. Стихотворение "Прометей" было напечатано в Полном собрании сочинений Полонского, т. I, СПб. 1885, стр. 447. ]; я дал статью, не пропущенную в "Деле", но которая во всяком нецензурном издании прошла бы спокойно. Михайловский дал что-то из своих старых вещей; Шеллер дал рассказ и т. д. Лишь после 1 марта "Сборник" напечатали... и теперь он у Лорис-Меликова, который, вероятно, и будет его единственным читателем... У цензоров есть такое предписание: все пропуски, упущения, недоразумения, которые извинялись до 1 марта, после 1 марта извиняться не будут...
А ведь, кроме цензуры, я не пишу вам ничего. Наболела душа. Ужасно, ловят... Бесцензурным, пожалуй, еще труднее". [6 апреля 1865 года Александр II утвердил проект нового устава о цензуре и печати, по которому, в частности, освобождались от предварительной цензуры в Петербурге и Москве "все выходящие в свет повременные издания, коих издатели сами заявят на то желание". Освобождение в этих случаях от предварительной цензуры не означало, разумеется, ликвидации цензуры, а лишь еще больше развязывало руки произволу властей. В то время как в подцензурных журналах цензор попросту запрещал печатание того или иного материала, в бесцензурных он действовал по инструкции Валуева, "властью последовательною, в смысле пресечения совершенного уже нарушения закона и преследования виновных", то есть арестовывал тираж книги и привлекал к судебной ответственности редактора и издателя (М. К. Лемке, Эпоха цензурных реформ 1859--1865 гг., СПб. 1904, стр. 406). Устав был введен с 1 сентября того же года.]
Летом 1881 года я приглашала Николая Васильевича приехать отдохнуть к нам в Малороссию.
"...Благодарю вас за приглашение,-- пишет он <из Петербурга> 7 июня,-- но я так нездоров и цензурные дела до того ужасны, что и думать не приходится об отъезде из Петербурга... Простите, что пишу так мало... Я до того слаб и до того истомился, что устаю написать даже записку..."
"...Если бы вы знали, что делает цензура,-- говорит он несколько дней спустя в письме <из Петербурга> от 11 июня 1881 года.-- Мы просто потеряли головы... Возвратились времена Лонгинова и Шидловского [то есть самые жесткие цензурные ограничения, введенные Главным управлением по делам печати, когда его возглавляли М. Р. Шидловский (1870--1871) и М. Н. Лонгинов (1871--1875).], но на подкладке коварства и лицемерия... Вот только один факт... Существование "Слова" нежелательно, но прямо запретить не желают и изводят его измором... Альбову за редактора подписываться больше не позволяют, а редактором не утверждают, и книжка (майская) лежит в типографии две недели. Нашему цензору сделали замечание за послабление; назначили нового цензора. Вместе с тем составляется доклад о поведении "Дела" в нынешнем году, и судьба наша будет решена на этой неделе. Я совсем избился и изболелся. Нужно бы ехать на свежий воздух, чтобы хоть немного отдохнуть, а между тем нельзя оставить Петербурга. Еду сейчас опять по цензурным мытарствам".
2 октября 1881 года он писал <из Петербурга>:
"...В умственном отношении мы еще никогда не падали так низко. Критику сменила рецензия и реальную мысль -- газетная болтовня. Ужасно болит душа! Теперь-то именно и нужно бороться против всего того, что принижает общественное чувство и общественную мысль, но где эти силы! Я не скажу, чтобы их не было, но их не поймаешь и не поставишь к журнальному делу..."
В письме <из Петербурга> от 10 декабря 1881 года он, между прочим, пишет:
"...Мать меня очень любила и передала мне свои нервы, и в этом мое счастливое несчастье... Томлюсь, болею, устаю, ах, как устаю! И что за странная любовь к людям... Измучают ужасно, так бы, кажется, и убежал от них, а нет,-- бежишь к ним. И сколько раз я говорил себе: так жить нельзя, а живешь и повторяешь все старое. Да и разве можно иначе?! Ужасно тяжелый год, и начинается второй, такой же тяжелый!.."