А вслед за тем он пишет <из Петербурга> 25 февраля того же года:
"...Доктора мне присоветовали ехать за границу, и завтра я оставляю отечество ради юга Франции. Не решил еще, где остановлюсь, в Ницце или Ментоне... Вернусь к маю..."
Ничего отрадного и утешительного не встретил он по своем возвращении в отечество. 25 мая <1884 года> он пишет <из Петербурга>:
"...21 мая я вернулся из-за границы, а 20 мая арестован Станюкович [Он был арестован 20 апреля.]. "Дело" идет по-прежнему, то есть не совсем, потому что после запрещения "Отечественных записок" велено цензуре обратить на "Дело" внимание. Ну, она и обращает до того, что во втором отделе из двенадцати листов осталось семь..."
Дни "Дела" были уже сочтены, но Николай Васильевич не теряет надежды на возможность дальнейшего существования журнала.
"Станюкович все еще в предварительном,-- сообщает он в письме <из Петербурга> от 1 июня 1884 года.-- Угрожали и нам допросом и хотели потребовать наши конторские книги, но до сих пор бог еще миловал!.. "Дело" мы продаем и нашли покупателя. Сегодня он должен явиться с окончательным ответом..."
Но бог не помиловал, и Шелгунову не было суждено вести переговоры о продаже "Дела". Он был арестован.
Узнав, по приезде моем в Петербург, об его аресте, я отправилась на Морскую, в жандармское управление, просить разрешения на свидание с Николаем Васильевичем.
Ко мне вышел очень элегантный жандармский полковник и без всякого затруднения согласился исполнить мою просьбу. Любезно вручая мне карточку за его подписью для пропуска, он просил меня передать его нижайшее почтение глубокоуважаемому Николаю Васильевичу. При этом он сообщил мне, что Шелгунов переведен в больничное отделение...
-- Он сам этого пожелал... Ему, конечно, там покойнее... И мы охотно готовы исполнить, насколько в наших силах, его желания... Это такой почтенный и такой даровитый, остроумный человек!