-- Можетъ быть, все можетъ быть!-- сказала она.-- Но раньше надо учиться и много учиться. Невѣжда и въ живописи далеко не пойдетъ.
V.
Тою же осенью Сеня поступилъ въ училище. Онъ вошелъ въ него хотя и не безъ страха, но тѣмъ не менѣе съ полной надеждой и вѣрой въ успѣхъ.
Надежда его не оправдалась. Онъ не проявилъ не только способности, но даже прилежанія. Грамматическихъ правилъ онъ никакъ не могъ усвоить; ариѳметическія задачи представлялись ему невыносимой головоломкой; но хуже всего -- онъ былъ не въ состояніи сосредоточить вниманіе на томъ, что говоритъ учитель.
Въ началѣ урока соберется съ силами, начнетъ слушать, но не пройдетъ и четверти часа, какъ глаза его уже не смотрятъ напряженно на строгое лицо учителя, а мечтательно блуждаютъ по всѣмъ предметамъ, останавливаясь то на лучѣ солнца, прошедшемъ сквозь стекло и радугой играющемъ на бѣлой стѣнѣ классной комнаты, то на клочкѣ неба, виднѣющагося изъ ближайшаго къ нему окна, то на замысловатыхъ узорахъ, отпечатанныхъ морозомъ на заледенѣвшихъ стеклахъ... Да мало ли на что смотрѣлъ Сеня во время урока!.. Всѣ предметы запечатлѣвались въ его глазахъ и мало-по-малу, почти машинально, карандашомъ или перомъ, переносилъ онъ свои впечатлѣнія въ тетрадь, развернутую для диктанта или списыванія съ книги, и на линейкахъ тетради, вмѣсто буквъ появлялись живыя изображенія товарищей, то школьничающихъ за спиной учителя, то внимательно слушающихъ, то дремлющихъ за своими партами. Среди различныхъ предметовъ въ классѣ, къ великому удовольствію школьниковъ, которые украдкой заглядывали черезъ плечо или локоть Сени въ его тетради, выступала и фигура учителя съ его непослушнымъ хохломъ на лбу и приподнятою верхнею губой... Учитель стремительно направлялся къ Сенѣ, тетрадь вырывалась изъ его рукъ, и Сеня подвергался строжайшему наказанію.
Не лучше было Сенѣ и въ кругу товарищей. Съ самаго начала они стали преслѣдовать его насмѣшками.
-- Пойди сюда!.. Какъ тебя тамъ звать!-- кричали они.-- Найденышъ, что ли? Или непомнящій родства? Или безъ рода и племени?.. Кличка хорошая! Тятенька твой не въ острогѣ ли сидѣлъ... А маменька не дурочка ли Алена, что подъ окнами милостыню канючитъ?..
Сначала насмѣшки эти, приставанья приводили Сеню въ недоумѣніе. Онъ робко, какъ загнанный звѣрокъ, оглядывалъ своихъ мучителей, не понимая, за что они его мучатъ... Но постепенно онъ понялъ, что въ даваемыхъ ему прозвищахъ есть нѣчто безконечно обидное, и горечь и озлобленіе забирались въ его незлобивое сердце... Будь онъ посильнѣе, онъ сталъ бы драться; но маленькій, тщедушный, онъ былъ значительно слабѣе своихъ притѣснителей, и ему ничего не оставалось, какъ уходить отъ преслѣдованій, уходить съ ненавистью, съ затаеннымъ желаніемъ мести. Сжавъ кулачки и стиснувъ зубы, смотрѣлъ онъ сверкающими отъ гнѣва глазами на своихъ мучителей, и Лизавета Ивановна не узнала бы въ этомъ разсвирѣпѣвшемъ мальчикѣ своего тихаго, кроткаго воспитанника.
А дома его ожидала новая обида. Дурныя школьныя отмѣтки точно подтверждали право Дарьи Степановны относиться къ нему съ презрѣніемъ: Прозвища: "дармоѣдъ", "лѣнтяй", "лизоблюдъ", окончательно укрѣпились за нимъ, и Дарья Степановна примѣняла эти прозвища съ тѣмъ большимъ ожесточеніемъ, что Сеня не прятался отъ нея, а, напротивъ, какъ бы съ намѣреніемъ оставался на мѣстѣ и хотя и молчалъ, но взглядъ его выражалъ и злобу, и упорное упрямство, что выводило тетушку изъ себя.
Лизавета Ивановна со страхомъ и горемъ слѣдила за перемѣной въ характерѣ Сени. Даже съ нею онъ былъ уже не тотъ; его болтовня, общительность смѣнились унылымъ молчаніемъ.