Въ тотъ же день она написала инспектору училища, тоже давнишнему знакомому ея отца, и просила его какъ-нибудь къ ней заѣхать. Инспекторъ не замедлилъ исполнить ея просьбу. На вопросъ о Сенѣ онъ безъ запинки отвѣтилъ:
-- И неспособенъ, и лѣнивъ.
-- Но со мной онъ такъ охотно учился,-- робко замѣтила Лизавета Ивановна,-- и учился безъ труда...
-- Не смѣю съ вами спорить, милѣйшая Лизавета Ивановна, даже охотно вѣрю... Въ школѣ, однако, онъ оказался чуть ли не хуже всѣхъ... Большое испытаніе вы на себя взяли! Впрочемъ, кажется, у него есть даръ къ рисованію... Кто знаетъ... Можетъ, изъ него выйдетъ художникъ!..
Лизавета Ивановна молча выслушала его... и рѣшила взять Сеню изъ училища.
Прошло нѣсколько лѣтъ.
Въ одно февральское петербургское утро передъ зданіемъ выставки картинъ стояло множество экипажей, и масса нарядной публики толпилась въ залахъ выставки. Приманкой на этотъ разъ была, между прочимъ, картина подъ скромнымъ названіемъ "Больная дѣвушка", произведеніе кисти неизвѣстнаго еще публикѣ молодого художника.
На первомъ планѣ большого полотна сидѣла въ креслѣ дѣвушка въ свѣтло-голубой батистовой блузѣ. Кружевная косынка, небрежно завязанная у ворота широкимъ узломъ, оттѣняла тонкую, нѣжную шею; изъ-подъ обшитыхъ кружевами рукавовъ выступали худенькія, почти прозрачныя руки.
Дѣвушка сидѣла у раскрытаго въ садъ выходившаго окна; клочокъ голубого неба виднѣлся въ окно; вѣтка бѣлой сирени склонилась на подоконникъ, а лучъ солнца, пройдя сквозь свѣжую листву, проникъ въ комнату и блестками игралъ на всѣхъ предметахъ. Мольбертъ съ начатою картиною, ящикъ съ красками, палитра, кисти, муштабель довершали обстановку.
И прозрачность кружева, и мягкія складки батистовой ткани, и безукоризненное очертаніе блѣдныхъ рукъ, и теплота освѣщенія, и прелесть сирени, точно дышащей ароматомъ, вызывали громкіе возгласы восторга у зрителей. Но лучше всего, но совершеннѣе всего была голова дѣвушки.