Ему еще не было пяти лѣтъ, какъ она прозвала его дармоѣдомъ, и такъ понравилось ей это прозвище, что она иначе и не называла мальчика. Сеня долго не понималъ смысла обиднаго прозвища, но нелюбовь къ себѣ старой тетушки чувствовалъ прекрасно и старался не попадаться ей лишній разъ на глаза. Къ счастью, въ дѣтскую тетушка никогда не заглядывала, а въ кабинетъ проникала рѣдко.
Накормивъ всѣхъ обѣдомъ и поворчавъ, что никто за хлопоты ей не благодаренъ, тетушка ложилась спать, а поспавъ часа два, отправлялась на цѣлый вечеръ играть въ карты къ кому-нибудь изъ знакомыхъ.
Эти послѣобѣденные часы, когда тетушка предавалась сну или картамъ въ гостяхъ, были самыми счастливыми часами для Сени. Дверь изъ кабинета, до обѣда замкнутая, отпиралась настежь, и мальчикъ могъ безпрепятственно бродить по столовой и гостиной, входить, по желанію, въ кабинетъ, гдѣ Лизавета Ивановна въ старинномъ креслѣ съ привинченнымъ къ нему подвижнымъ пюпитромъ сидѣла или за рисованіемъ, или за книгой, или, отодвинувъ въ сторону пюпитръ, просто отдыхала.
Въ такія минуты отдыха Сеня присаживался у ея ногъ на скамеечкѣ, и начиналась бесѣда, всегда одинаково интересная, одинаково заманчивая для чуткаго, впечатлительнаго ребенка.
Она разсказывала про своего отца, какъ онъ, младшій сынъ бѣднаго, обремененнаго огромной семьей канцелярскаго чиновника, съ первыхъ дней жизни узналъ, что такое бѣдность,-- та бѣдность, которая не проситъ милостыни, не ждетъ подачки, а трудится, бьется, какъ рыба объ ледъ, чтобы прожить впроголодь, не утративъ облика человѣческаго. И дѣдъ ея работалъ, не покладая рукъ. И бабка, отъ нужды и заботъ рано состарѣвшаяся, молчаливо, безъ ропота и жалобъ, помогала мужу и ростила, какъ умѣла, своихъ дѣтей.
Между тѣмъ, старшіе сыновья причиняли только горе родителямъ. Но, какъ всегда въ природѣ, гдѣ тѣнь, тамъ и свѣтъ, такъ и въ мрачное, горестное существованіе бѣдныхъ стариковъ проникъ лучъ радости въ лицѣ ихъ младшаго сына. Онъ явился имъ опорой и утѣхой. Оттого ли, что свыше ему было дано больше впечатлительности къ добру, оттого ли, что мать окружила дѣтство его еще большею любовью, бережностью и заботой, чѣмъ дѣтство старшихъ, или оттого, что разгулъ и праздность братьевъ съ малыхъ лѣтъ внушили ему глубокое отвращеніе, онъ рано рѣшилъ выбиться изъ той колеи, въ которую заключила его граничащая почти съ нищетой бѣдность родителей, и добиться независимости. И онъ добился. И лучшей минутой его жизни была та, когда онъ ввелъ измученную, изстрадавшуюся мать въ скромную, но уютную квартирку, которую онъ, какъ молодой многообѣщающій талантливый врачъ, могъ нанять на собственный заработокъ. Отецъ его не дожилъ до этого блаженнаго дня.
-- Я помню бабушку,-- разсказывала дальше Лизавета Ивановна.-- Мнѣ вѣдь было семь лѣтъ, когда она скончалась. Помню я ее всегда въ темномъ шерстяномъ платьѣ съ пелериной и въ черномъ кружевномъ чепцѣ. Худенькая, крошечная старушка, съ лицомъ сморщеннымъ, какъ печеное яблоко, и съ добрыми-добрыми глазами, словно заволоченными туманомъ. Никогда не оставалась она безъ дѣла. Вѣчно что-нибудь вязала, штопала, стряпала, и за всякій пустякъ, за всякую услугу такъ благодарила, будто и ни вѣсть что для нея сдѣлали. А молилась она такъ, какъ ни раньше, ни послѣ я не видала, чтобы кто-нибудь такъ горячо молился!.. И молитва ея была вся проникнута благодарностью. Милая, добрая бабушка! Мнѣ кажется, до самой смерти она не могла привыкнуть къ положенію безпечальнаго житья; все будто ждала, что вотъ-вотъ надъ нею разразится ударъ, и ужъ заранѣе покорно подставляла подъ этотъ ударъ свою старую, сѣдую голову. Но нѣтъ! Богъ не допустилъ ее до новаго горя. Она тихо, безболѣзненно скончалась, благословляя любимаго сына и мать мою, которая замѣнила ей дочь, и меня, свою внучку-баловницу.
-- Я думаю,-- сказала однажды Лизавета Ивановна Сенѣ, сидѣвшему по обыкновенію у ея ногъ,-- отецъ не могъ бы такъ чутко относиться къ людскому горю, если.бы въ дѣтствѣ ему не пришлось близко-близко соприкоснуться съ тяжкой нуждой и со всѣмъ тѣмъ зломъ, къ которому эта нужда ведетъ.
Лизавета Ивановна на мгновеніе задумалась. Сеня, не прерывая наступившаго молчанія, глядѣлъ ей въ лицо. Не по-дѣтски серьезно и вдумчиво всматривался онъ въ изнуренныя болѣзнью милыя его сердцу черты. Онъ привыкъ, что тетя Лиза, обреченная недугомъ на одиночество, разговариваетъ съ нимъ не какъ съ ребенкомъ, а какъ съ товарищемъ и другомъ.
-- Какъ знать!-- заговорила вновь Лизавета Ивановна, положивъ блѣдную, прозрачную руку на большую голову Сени:-- можетъ, и тебя, крестьянскаго сына, не даромъ вывелъ Господь изъ той среды, въ которой ты родился!.. Мы, кажется, почти съ увѣренностью можемъ сказать, что ты крестьянскій сынъ,-- съ улыбкою прибавила она.-- Всѣ розсказни, которыя мнѣ довелось слышать о твоемъ появленіи у меня въ саду, лишены и смысла, и правдоподобія. Только одинъ разсказъ изъ сотни басенъ имѣетъ основаніе.