Вотъ дьячокъ Ларіонъ съ тонкимъ голосомъ и женскимъ сердцемъ, до всѣхъ ласковымъ. Рядомъ съ нимъ Савелка Мигунъ, очень похожій на Ларіона, а еще больше на любителя птицъ Перчихина (изъ "Мѣщанъ"). Оба горькіе пьяницы. А напьются, поютъ умильно разные божественные канты и пѣсни. Хоть и пьяница онъ "заливной", и даже въ острогѣ сидѣлъ, а по всему прочему рѣдкостный человѣкъ. Пѣсни и сказки такъ говорилъ, что невозможно вспомнить безъ удивленья. Хотѣли мужики убить Савелку за воровство, а онъ сталъ имъ пѣсни пѣть да такъ сладко и хорошо, что все ему простили мужики; легонько побили да и отпустили во свояси.
Все это разсказываетъ Горькій, чтобы показать, какіе въ сущности всѣ люди хорошіе... Большой мастеръ Савелка на всякія прибаутки да пословицы, и много умныхъ и мѣткихъ замѣчаній высказываетъ онъ въ своихъ прибауткахъ. В. П. Кранихфельдъ тонко отмѣтилъ сходство съ Савелкой Мигуномъ въ этомъ и во многихъ другихъ отношеніяхъ Каратаева. И Савелка и дьячокъ Ларіонъ любятъ поговорить о божественномъ: о чертѣ, сатанѣ, о томъ, какая молитва угодна Господу Богу. Ларіонъ не вѣритъ въ чертей. Савелка вѣритъ въ молитву мыслями, а не словами, онъ большой насмѣшникъ и не терпитъ лицемѣрія. Матвѣя онъ высмѣиваетъ за то, что тотъ читаетъ благочестивыя книги, а въ конторѣ обсчитываетъ мужиковъ. Таковы первые воспитатели Матвѣя на пути его религіозныхъ исканій. Затѣмъ воспитателями Матвѣя являются еще два странствующихъ духовныхъ лица, монахъ Серафимъ и отставной растрига попъ Іона. Словомъ, всѣ воспитатели будущаго адепта новаго религіознаго сознанія -- "бывшіе люди" или по просту босяки, но только утратившіе прежнюю анархическую дерзость и грубость, болѣеблагообразные и шлифованные. Всѣ они какіе-то умиленные и умилившіеся люди. Если видѣть въ этихъ новыхъ краскахъ отраженіе новыхъ настроеній самого Горькаго, то прійдется, пожалуй, констатировать какую-то крупную перемѣну въ переживаніяхъ писателя: прежняго Сокола, буревѣстника какъ не бывало. Передъ нами человѣкъ успокоившійся, нашедшій смыслъ жизни, познавшій ея радости, и безконечно счастливый той истиной, которую онъ обрѣлъ. Такое умиленіе жизнью едва-ли можно занести въ плюсъ писателю. Если это не временное увлеченіе, или,-- что то-же возможно,-- не манера письма, сознательно усвоенная авторомъ для опредѣленной художественно-публицистической цѣли, то это былъ бы зловѣщій признакъ наступающей старости, признакъ полнаго успокоенія и равновѣсія физическихъ и духовныхъ силъ; но вѣрится, что это не такъ, что передъ нами только одинъ изъ многихъ фазисовъ развитія богато одареннаго силами нашего писателя.
Въ новой повѣсти всѣ люди въ концѣ концовъ хороши. Даже грязный монахъ Миха, занимающійся противоестественнымъ грѣхомъ; даже и въ немъ Горькій нашелъ черты человѣческаго. Онъ не хочетъ пользоваться милостью Матвѣя, который случайно подсмотрѣлъ развлеченія Михи, но не донесъ о нихъ игумену. Чувство независимости возстаетъ въ Михѣ противъ доброты и презрительнаго снисхожденія къ нему Матвѣя, и онъ бранитъ его послѣдними словами и кричитъ ему: "сгинь, гордецъ и еретикъ, да не введешь меня въ новый грѣхъ".
Такъ-же милы и всѣ мужики. Они ведутъ вора Савелку на казнь, но умиляются его пѣснями и отпускаютъ на свободу. Нечего и говорить, что заводскіе рабочіе, къ которымъ отправляется Матвѣй для обученія соціализму, оказываются чуть не сплошь прямо идеальными личностями... Въ новомъ свѣтѣ вырисовываются для Горькаго и брачныя отношенія. Прежнему стихійному влеченію уже нѣтъ мѣста. Страсть сама по себѣ уже не вполнѣ свята. Правда, Матвѣй, женившись, (въ началѣ повѣсти) сидитъ на постели обнявшись съ женой и плачетъ и смѣется вмѣстѣ съ супругой отъ нечаянной ими радости супружества. Но любовь освящается уже своей великой цѣлью -- продолженія рода человѣческаго. Объ этомъ говоритъ сосланная въ монастырь красавица. У нея былъ незаконный сынъ, сына отняли, а ее заперли въ монастырь.. И вотъ эта красавица-монахиня говоритъ: "ребеночка хочу... какъ беременна буду, выгонятъ меня! Нужно мнѣ ребенка; если первый померъ,-- другого хочу родить, и ужъ не позволю отнять его, ограбить душу мою. Милости и помощи прошу я, добрый человѣкъ: помоги силой твоей, вороти мнѣ отнятое у меня"...
Матвѣй соглашается выполнить обязанности самца; онъ проникается почтеніемъ къ женщинѣ: "забыли мы, что женщина Христа родила и на Голгофу покорно проводила его... и въ подлой жадности нашей потеряли цѣну женщинѣ, обращаемъ ее въ утѣху для себя, да въ домашнее животное для работы; оттого и не родитъ она больше спасителей міра." И Горькому кажется вполнѣ естественной другая просьба красавицы -- инокини: "у меня здѣсь подружка, хорошая дѣвица, чистая, богатой семьи... ой, какъ трудно ей, зналъ бы ты". Вотъ и ей бы тоже забеременѣть: когда ее выгонятъ за это -- она бы къ матери крестной ушла. Матвѣй восклицаетъ:
-- Господи, думаю я, вотъ несчастная...
Любовь сводится у Горькаго къ элементарнымъ обязанностямъ производителя рода.
Но не этотъ вопросъ является центральнымъ пунктомъ произведеній Горькаго. Половой вопросъ затронутъ мимоходомъ, какъ легкій откликъ на современныя темы. Главноебогоискательство. Горькій заставляетъ Матвѣя сначала увлечься церковной, традиціонной религіей,-- православіемъ. Оно не удовлетворяетъ Матвѣя. Оно вѣдь не мѣшаетъ Матвѣю обворовывать, грабить и обманывать народъ. Въ церкви священные псалмы поются, а въ конторѣ ложные счета составляются. Когда у Матвѣя являются первыя сомнѣнія въ истинности православія, консисторскій батюшка не находитъ иныхъ аргументовъ, кромѣ брани:-- "безумное животное, еретикъ, лжецъ, собака заблудшая" и грозитъ въ полицію представить Матвѣя. Ясно, что "коли человѣкъ полицію зоветъ Бога своего поддержать, стало быть ни самъ онъ, ни Богъ его никакой силы не имѣютъ, а тѣмъ паче красоты."
"Славѣ Божіей, говоритъ Матвѣй, служатъ ангелы, а не полиція."
Матвѣй ѣдетъ въ монастырь, но и тамъ, вмѣсто благочестія и исканія Бога, находитъ мерзость запустѣнія, развратъ, корысть, лицемѣріе, глупость и эпикурейство. Въ поискахъ за Богомъ ходитъ Матвѣй съ мѣста на мѣсто; во время своихъ странствованій онъ наталкивался на растригу-попа Іону, и тотъ посвящаетъ его въ тайну великую: Богъ живетъ не внѣ насъ, а внутри; онъ не отецъ, а сынъ духа нашего. Истинные богостроители тѣ, которые тайно и усердно творятъ бога новаго -- бога красоты, разума, справедливости и любви.