Въ этомъ отношеніи всякая попытка подновить старыя религіи, влагая новое содержаніе въ старую форму и старую терминологію, окажется безрезультатной. То, что до дыръ заношено, не годится для новаго творчества.
Причины оскудѣнія религіознаго творчества сложны. Религія зародилась въ колыбели человѣчества и вмѣстѣ съ нимъ переживала всѣ фазисы его развитія.
У первобытнаго человѣка пребывали въ сліянномъ, нераздѣльномъ видѣ и религія, и поэзія, и наука. Это объясняется тѣмъ, что въ первобытномъ человѣкѣ дѣйствовали слитно и умъ, и чувство, и фантазія,-- при чемъ умъ находился въ стадіи младенчества и всецѣло подчинялся чувству и фантазіи. Когда человѣкъ видѣлъ на небѣ странное, непонятное и устрашающее его явленіе -- молнію, сопровождаемую ударами грома, онъ испытывалъ сложное настроеніе, обусловленное дѣйствіемъ этого явленія и на его умъ, и еще въ большей степени на его чувство, и фантазію.
Но такъ какъ умъ былъ немощенъ и младенчески неопытенъ, то центръ тяжести переживаемаго человѣкомъ впечатлѣнія переходилъ въ область чувства и фантазіи. А чувство, какъ извѣстно, измѣняетъ размѣры предметовъ, увеличивая или уменьшая ихъ (у страха, напр., глаза велики, у спеси наоборотъ); фантазія, идя путемъ ассоціацій идей сходства, измѣняетъ предметъ до неузнаваемости, придаетъ ему новыя черты, одушевляетъ неодушевленное, превращаетъ гору въ человѣка, рѣку въ ребенка (у Гоголя Днѣпръ "нѣжится и прижимается къ берегамъ отъ ночного холода и засыпаетъ, какъ ребенокъ", на лонѣ матери).
Когда первобытный человѣкъ видѣлъ на небѣ молнію, умъ его не въ силахъ былъ дать правильное объясненіе даннаго явленія и это объясненіе подсказывалось чувствомъ и фантазіей. Говоря, что по небу пролетѣлъ страшный огненный змій, человѣкъ удовлетворялъ и своей жаждѣ знанія (правда неудачно) и своему религіозному чувству (страхъ и благоговѣніе) и одновременно и поэтическому чувству. Наука, религія и поэзія тѣсно сплетались и сливались въ первобытномъ миѳѣ.
Страшный огненный змій, пронесшійся по небу и разбившій въ куски могучій дубъ или огненная стрѣла, выпущенная богомъ-охотникомъ изъ огромнаго лука,-- это наивный отвѣтъ на пробуждающуюся пытливость человѣческаго ума, что и фактъ религіозный, это и продуктъ поэзіи, по скольку поэзія отвѣчаетъ на запросы фантазіи и ею создается. Вѣдь миѳъ объ богѣ-охотникѣ весь выросъ изъ сходства молніи со стрѣлою лука -- по ассоціаціи сходства. Съ этой точки зрѣнія такой миѳъ -- фактъ поэтическій. А по скольку онъ возбуждалъ чувство страха и благоговѣнія -- онъ фактъ религіознаго сознанія. По скольку удовлетворяетъ жаждѣ знанія -- научный фактъ. Древній миѳъ удовлетворялъ человѣка цѣликомъ, давалъ отвѣтъ на всѣ запросы его духа, его природы; импонировалъ человѣку, давалъ ему радостное ощущеніе цѣльнаго міровоззрѣнія, отвѣчающаго на всѣ запросы жизни... Смыслъ жизни былъ ясенъ. Система миѳовъ не оставляла ничего неразгаданнаго или неяснаго. Она давала правила жизни, освящая обычаи, мораль, поведеніе, указывая цѣль, приподнимая завѣсу надъ тайнами смерти и загробной жизни, удовлетворяя своей поэтической красотой и фантастикой и требованіямъ нашего эстетическаго чувства. Въ этой цѣльности первобытнаго религіозно-поэтическаго воззрѣнія на природу, человѣка и жизнь,-- вся его красота, вся его мощь и неотразимое обаяніе.
Первобытный человѣкъ могъ быть до извѣстной мѣры счастливъ и духовно спокоенъ. Противорѣчія жизни, ея страданія, ея зло, ея фатальныя возможности вызывали иногда взрывы пессимизма, но не повергали въ отчаяніехолоднаго безвѣрія. Жизнь была наивно-красива, сказочна, пестра и привлекательна; несмотря на всѣ ужасы, она имѣла, впереди заманчивыя и радостныя перспективы. Пока не была нарушена эта цѣльность міровоззрѣнія,-- религія была властна надъ человѣкомъ. Но вотъ начинается процессъ дифференція. Умъ постепенно эманципируется изъ подъ власти чувства и фантазіи; только поэзія и религія продолжаютъ пребывать, въ дружномъ единеніи. Скоро однако и это единеніе должно нарушиться... Умъ все болѣе освобождается отъ предразсудковъ и, выясняя природу явленій путемъ научныхъ методовъ изслѣдованія, свободный отъ вліянія чувства и фантазіи, наноситъ непоправимые удары прежнему гармоническому сліянію всѣхъ духовныхъ силъ. Уже при Эврипидѣ, миѳъ утратилъ свое религіозное обаяніе въ кружкахъ образованныхъ эллиновъ. Самъ Эврипидъ, напримѣръ, заставляетъ, одно изъ дѣйствующихъ лицъ въ "Ифигеніи въ Авлидѣ"' разсказывать миѳъ о Ледѣ и прибавить къ этому весьма характерную фразу: такъ говоритъ миѳъ, если только можно вѣрить подобнымъ сказкамъ. Такой открытый скептицизмъ, повидимому, не возмущалъ толпы, наполнявшей театры, и не вызывалъ взрывовъ религіознаго негодованія. Миѳъ умиралъ въ своей религіозной сущности, оставался красивый символъ; оставался поэтическій образъ, которому поэты и философы придавали по желанію аллегорическій смыслъ.
Въ первоначальномъ христіанствѣ элементъ фантазіи игралъ сначала незначительную роль. На первомъ мѣстѣ, стояло чувство, выдвигались этическія задачи. Только въ католицизмѣ въ эпоху его разцвѣта, въ средніе вѣка опять, слились элементы фантазіи, чувства, и умъ вновь былъ подчиненъ имъ по принципу: философія -- слуга теологіи. Богатая, поэзія средневѣковья, причудливая фантастика языческихъ миѳологій сплеталась съ религіозно-христіанскими догматами, рыцарскимъ бытомъ, политическими планами папства, и такъ создалось цѣльное средневѣковое міровоззрѣніе.
Въ тѣснинахъ этого міровоззрѣнія было слишкомъ тяжело человѣческому уму, давно уже начавшему свой путь эмансипаціи. Тщетно боролся католицизмъ съ наукой. Мы знаемъ въ подробностяхъ исторію этого горячаго спорта науки и религіи, мы съ волненіемъ знакомились со всѣми перипетіями этого спора. Побѣды астрономіи и естествознанія завершились геніальными открытіями законовъ тяготѣнія (1684). Ньютонъ освободилъ разумъ отъ оковъ церковнаго невѣжества. Геоцентрическая точка зрѣнія была окончательно ниспровергнута; передъ изумленнымъ и восхищеннымъ человѣкомъ, раскрылись безпредѣльныя пространства, въ которыхъ катились громадныя свѣтила, подчиняясь законамъ тяготѣнія. Міръ былъ закованъ въ желѣзныя, незыблемыя формулы. Умъ побѣдилъ, пронизая безпредѣльную тьму пространства и времени, уничтожилъ суевѣрія, низвергъ старые авторитеты, вознесся на головокружительную высоту. Изъ служанки теологіи онъ самъ сталъ господиномъ, не знающимъ границъ своей власти.
Взволнованный великими побѣдами ума, человѣкъ отнынѣ не хотѣлъ признавать никакихъ авторитетовъ, кромѣ авторитета разума. Религія, народная поэзія, сказки объявлены были печальными остатками средневѣковаго или, какъ принято было тогда говорить "готическаго варварства". Цѣлью жизни сдѣлалось освобожденіе человѣка отъ всѣхъ предразсудковъ, во имя торжества разума.